– Да ладно, девчонки тоже хороши, – сказал Панделис. – Уж наверняка Панайота сама строила глазки этому. А то откуда бы ему набраться такой смелости? Эх, по кривой дорожке пошли наши девушки. Все только и мечтают, как бы заделаться подружкой какого-нибудь военного. Эльпинику вон тоже видели с одним офицером. И не последнего звания. Говорят, они сидели вместе в баре рядом с «Мессажери Маритим»[68], его еще англо-американским баром называют. Ты ведь знаешь, что это значит. Над баром располагается отель, так вот,
Минас неразборчиво что-то проворчал.
Ребята разошлись по домам, а Павло, понурив голову, направился в сторону казарм. Акис, по-прежнему с револьвером в руке, ждал в дверях лавки, пока тот не скрылся из виду, затем взял оружие, которое так и осталось лежать на соседском крыльце. Ночной колпак съехал
Взглянув на балкон, он заметил движение в тюлевых занавесках, но решил, что это всего лишь ветер. «Закончилась бы уже эта война, зажили бы наконец спокойно», – пробормотал он себе под нос, поправил колпак, вошел в дом и вскоре с чистой совестью уснул.
Панайота, прислушиваясь к дыханию отца, теперь уже с похрапыванием, еще некоторое время посидела на балконе, кутаясь в занавески. Весь этот тарарам напугал ее. Неужели ее надежды поехать на ярмарку – а она ведь только-только добилась своего! – из-за этого дурака военного прахом пойдут? Издалека донесся гудок паровоза. На вокзал прибывал товарный поезд, перевозивший грузы из порта. Высунувшись в окно, она посмотрела на небо. Луна над заливом была темно-желтого цвета, значит, скоро зайдет за горизонт. В ее тускнеющем свете над крепостью Кадифекале сверкали бриллианты звезд.
Панайота приподняла подбородок и глубоко втянула воздух. Легкие наполнил долетавший с залива запах соли и водорослей. До чего же сладки грезы о ночи в Айя-Триаде! Она села, поджав под себя ноги, и облизнула губы, на которых еще оставалась сладость пишмание, приготовленных ее матерью. Сердце стучало в горле. Панайота хотела остановить это мгновение, и даже отсутствие Ставроса сейчас не печалило ее. Она еще раз глубоко вздохнула. Легкий ночной бриз был пропитан ароматом жасмина, должно быть долетавшим из самой Борновы.
Потом она снова подумала о Ставросе. Ну почему, почему он не приходит, как Минас или Панделис, под ее окно, почему не играет ей на скрипке или сантуре? А если бы пришел, любила бы она его так же сильно? Этот вопрос прежде ей в голову не приходил. Не может ли быть такого, что отсутствие Ставроса только подогревает ее любовь? Она встряхнула головой, отгоняя эту мысль, словно муху. Да окажись сейчас Ставрос под ее окном, ему бы и делать ничего не пришлось. Ни песен не надо, ни стихов. Только бы пришел! Она представила, на что готова, чтобы завоевать его любовь, и испугалась собственной смелости, даже щеки запылали.
Рыжий пес Мухтар шел, покачиваясь, к бакалейной лавке, таща в зубах огромную кость, добытую неизвестно где. Кошки, завидев его, прижались брюшками к земле и внимательно наблюдали – стоит ли ссору затевать? Вокруг было тихо, сверчки и те замолчали. Панайота, наполовину высунувшись из окна, в последний раз окинула безнадежным взглядом улицу Менекше, куда уже не доходил лунный свет. Затем вернулась в комнату и уснула – в отличие от отца тревожным сном.
В тот день, когда устами Сюмбюль впервые заговорил призрак, погода стояла прекрасная. Прохладно и свежо. Для стирки белья лучше не придумать. Земля в саду возле особняка уже погрузилась в сон, фруктовые деревья сбросили листья, и их голые стволы тянулись, изгибаясь, к небу.
С их переезда в «особняк с башней», как его называли, прошло ровно три месяца, три недели и три дня. Дом этот дали Хильми Рахми в награду за боевые заслуги в войне с Грецией. Вроде бы о чем еще желать, но Макбуле-хала верила, что место это несчастливое. Если подумать о том, что случится с нами после, возможно, она была и права. Даже Сюмбюль, когда мы впервые вошли в дом, при виде кружева, которое прежняя хозяйка в спешке оставила прямо со спицами в кресле, расплакалась. Это ж в каком смятении надо быть, чтобы вот так убежать, бросив незаконченное рукоделие и не собрав вещей?
Кругом были сожженные дома. Даже Дильбер не выходила на улицу в первые дни. Руины кишели мародерами, которые копались в вещах погибших и сбежавших людей. Земля была усыпана обломками и осколками: гвозди, куски черепицы, здесь и там попадались фортепьянные клавиши, почерневшие книги, в грязь был втоптан рассыпавшийся из мешка сухой инжир, даже кости и зубы встречались.
В городе царило безмолвие. Кошки и те молчали.