В трактире сидели и турки, пившие никак не меньше греков. Захмелев, они начинали браниться на причудливой смеси турецкого и греческого языков. В случае войны для коммерции наступят тяжелые времена. Вот что на самом деле всех беспокоило. А Павло это еще больше удручало. Его товарищи, значит, не жалеют головы ради этих людей, а те только о своих собственных карманах и заботятся. А где же высокий эллинистический дух?
– Если начнется война, в январе караван не придет…
– Да разве же остались еще караваны, Коста-эфенди? Ты в каком веке-то живешь? Теперь уж товары на поездах возят.
– Да, с этими железными дорогами погонщики верблюдов остались не у дел.
– А мне хоть верблюды, хоть поезда. Я вот что хочу сказать: урожая-то не будет. Там за горами всё жгут и опустошают. От нашего прекрасного Айдына за неделю остался один пепел. Сплошная неразбериха и раздолье для разбойников.
– Верно. Они уже на дорогах на каждом шагу поджидают. Ну и какая тут торговля?
– Если поезда встанут, даже у этих европейцев-левантийцев делам конец наступит.
– Нет, это ты загнул. Они на всем умеют зарабатывать. И на мире, и на войне.
– Только в этот раз, сдается мне, все иначе. У них уже сейчас дела на спад пошли. Это мне зятек мой рассказывает, он работает официантом в «Панеллннионе». Знаете бывший ресторан Кремера? Ну, это как раз там. Гости-то теперь обедают дольше прежнего. Сначала им вино принеси, потом виски. Вместо того чтобы возвращаться в свои конторы, они сидят в баре и пьют до посинения. Значит, даже на них какая-то апатия напала.
– Н-да, даже на них.
– Так выпьем за это! Давайте, за нас!
Все громко хохотали и чокались. Через открытое окно ветер заносил аромат жасмина. Йорги, хозяин трактира, встал и снова наполнил рюмки ракы.
– Говорят, будто нас заставят повесить перед домами светильники, – произнес кто-то тихим размеренным голосом. Поначалу никто не понял, о чем вообще речь. Говорившим оказался старик. Греческий его напоминал язык мусульман, живших в Янине. Волосы и борода совершенно седые. На голове – феска, носил которую он с явной гордостью. Кисточка тщательно расчесана и уложена на левый бок. – Из Комиссариата поступит приказ, чтобы все турки повесили перед домами светильники. Я сам слышал об этом.
Все замотали головой, как бы говоря: «Не может такого быть». Некоторые, казалось, не смели взглянуть старику в глаза. А несколько человек обернулись к сидевшему в одиночестве с краю стола Павло, как будто приказ этот собирался отдать лично он.
– Когда-нибудь все закончится, Мустафа-эфенди, – успокаивал его сидевший рядом низенький сухопарый мужчина, ровесник турка, с запавшими, как у совы, глазами. – Установится порядок. Вот увидишь, и армия-то никуда не двинется. К тому же Кемалю и так приходится сражаться с солдатами султана. Действует он расчетливо, ни одного случайного шага не сделает. Человек он умный. Но до Смирны не доберется.
– Если получит поддержку большевиков, то и до Афин доберется. Он намеревается вернуть свои родные Салоники.
После этих слов краснощекого грека в трактире повисло напряжение. Толстяк средних лет, сидевший на другом от Павло конце длинного стола, как будто пытался утешить пожилого турка:
– Все в нашей Смирне останется как прежде. Вот как мы только не ругали здесь Стергиадиса, а надо признать, что по части справедливости вопросов к нему и быть не может. Что к туркам, что к грекам, что к армянам – ко всем относится одинаково. И дальше тоже так и будет. А как иначе?
Мустафа грустно покачал головой. Сидевшие в таверне вспомнили, как в прошлом году старика избили и, посчитав его мертвым, оставили на улице; им стало стыдно, и, дабы заглушить этот стыд, они снова уставились на Павло, как будто он-то и был главным врагом.
Ни слова не говоря, Павло положил рядом с графином ракы две монеты, поднялся и вышел. Спустился на набережную, ярко освещаемую огнями отелей, и побрел вдоль берега. Слева плескались темные волны, напоминавшие маленькие островерхие палатки, а чуть вдалеке, за пределами порта, дрожали три яркие точки – огоньки на рыбацких лодках. Мимо него пробегали уличные собаки, проезжали ребята верхом на ишаках и проходили парочки, перешептываясь в обнимку. Залив притягательно сверкал, словно алмаз, в свете луны; то печальные, то веселые мотивы доносились из заведений, смешиваясь с пьяным хохотом.
Он свернул сигарету и закурил. В голове все смешалось. Тоска по родине, сидевшая в сердце, после выпитого стала совсем уж нестерпимой. Все, что было для него важно в этой жизни, одно за другим ускользало из его рук. Среди этих ворчливых стариков он того и гляди потеряет весь тот запал, с которым поддерживал