Кофейня в квартале уже закрылась, стулья под навесом перевернуты кверху ножками. Вокруг ни души, кроме нескольких парней, о чем-то беседующих на нетрезвую голову возле питьевого фонтана под чинарой. Газовые фонари, освещавшие улочки зеленым светом, давно уже не горели, но при полной луне было не темнее, чем днем. Павло подумал о женщинах в районе Хиотика, как вдруг остановился. Откуда-то слышалась музыка. Мандолина, барабан дарбука, бубен и даже укулеле. Взрывы смеха и ломающиеся мальчишеские голоса, поющие народные песни-тюркю.
С любопытством он пошел в ту сторону, откуда доносились звуки. На одной из улиц, выходивших на площадь поблизости от его участка, он увидел пятерых пареньков. Собрались под чьим-то балконом и распевали песни: то серьезные, то шуточные. Из окон домов выглядывали женщины и сонные дети – облокотились о подоконники и наблюдали, будто в театре. И только в доме девушки, которой и посвящались эти песни под луной, не было никакого движения. Павло вдруг понял, что это тот самый дом, на первом этаже которого находилась бакалейная лавка, куда нырнула днем черноволосая красавица. Это что же, мальцы поют девушке, которая ему самому приглянулась? Ай, бесстыдники! Ай, наглецы!
Его положение в городе, вкупе с выпитым, придало ему смелости – он вышел на середину улицы и прикрикнул. Мальчишки бросились врассыпную и попрятались по углам. Павло поднял голову и взглянул на окно девушки, и вдруг ему показалось, что он заметил за тюлевыми занавесками, отдававшими серебром в свете луны, какое-то движение. Тогда он ухватил за руки двух ребят и притащил обратно к лавке.
– А ну-ка, сыграйте мне какую-нибудь песню, да покрасивее!
Минас Блоха и Нико, сын рыбака, не теряя понапрасну времени, заиграли печальную мелодию, и Павло, прокашлявшись, запел песню, которой научил его друг-тунисец, когда они детьми вместе играли в Янине. Мальчишки этой песни не знали, но без труда подхватили мотив. Вскоре к ним присоединился и Панделис с бубном.
Разошедшийся Павло снял мундир и залихватски набросил на спину, расстегнул несколько пуговиц на рубашке, так что показалась грудь, и, припадая на одно колено, начал танцевать что-то похожее на зейбек. О как. Он и песню поет на незнакомом мальчишкам языке, и танцует под негорящим уличным фонарем. Разгорячившись, Павло снял фуражку и натянул ее на голову Минасу, пальцы которого летали по струнам мандолины.
Вот такую сцену и увидел Акис, вышедший на балкон, чтобы выполнить свою еженощную обязанность шугануть ребят: какой-то офицер с непокрытой головой и голой грудью пляшет под их окнами и горланит песню на арабском, а мальчишки нахлопывают в ладоши, да еще и в бубен бьют, еще больше раззадоривая наглеца.
Акис бросился в спальню, схватил припрятанный в ящике прикроватной тумбочки револьвер и, как был в белой ночной рубашке и домашних тапках, сбежав по крутой лестнице, выскочил за крашенную голубой краской дверь. Стоило мальчишкам увидеть, что в этот раз Акис вышел на улицу, да еще и с пушкой в руках, их как ветром сдуло. А Павло до того увлекся танцем, что не заметил ни того, что оборвалась музыка, ни того, что он один остался, – до тех пор пока Акис не выстрелил в воздух.
Не выпуская револьвера из рук, Акис двинулся на выделывавшего коленца лейтенанта. Павло, прежде чем начать танцевать, оставил свой пистолет на ступеньке у входа в дом напротив. Он кинулся было туда, но опоздал. Акис поймал его за расстегнутый ворот рубашки и с силой, сохранившейся в руках со времен занятий борьбой, легко оторвал от земли. Мундир, щегольски накинутый на плечи, свалился на землю. На улице, привычной к звукам скрипки, укулеле, бубна и голосящим мальчишеским голосам, теперь стояла тишина. Нарушали эту тишину лишь вопли чаек над заливом. Да крик Акиса.
– И не стыдно тебе, а, офицер? Ты почему ни во что не ставишь спокойствие нашего квартала?
Со скрипом открылись ставни еще на нескольких окнах. Если уж Акис разозлился, то бушевать он будет страшно – об этом знали все. Однажды его помощник оклеветал парнишку, совсем недавно приехавшего из Болгарии: стащил из лавки сладости, а в краже обвинил того бедолагу. Только спрятал плохо. Акис, обнаружив пропажу, всыпал вору по первое число прямо посреди улицы. «Ах ты бесстыдник, ах ты пес поганый! Я тебя этому учил, что ли? А ну с глаз долой, и чтоб духу твоего здесь не было,
– Вот бы Акис и этого идиота отделал, – с беспокойством на лице прошептал Минас. – Не люблю я, когда по нашему кварталу шляются чужаки, да еще на наших девушек заглядываются.