— Удивительно, — шепчет. — Как просто можно заставить людей заткнуться, — произносит ещё тише, а я молча и терпеливо жду, пока щелкнет замок дверцы. И он щелкает. Правда, не бросаюсь во все тяжкие, прочь из салона. Нет. Делаю все медленно, с опасением. Открываю дверь, следя за давлением в голове, встаю на тротуар, теряя равновесие, и собираюсь осторожно прикрыть дверь.
— Кстати, — Дилан вдруг поддается вперед, чтобы взглянуть на меня с какой-то… непонятной для меня усмешкой. — Он не заряжен.
Замираю, уставившись на него. Парень молча моргает, ожидая мой реакции, и он, черт тебя дери, её получает. Я со всей силы хлопаю дверцей, крикнув:
— Господи, какой же ты придурок! Чертов урод! Больной!
ОʼБрайен пускает смешок, взявшись за руль, и я слышу его голос через приспущенное стекло окна:
— Видела бы ты свое лицо.
Я топаю ногой, пнув ею его машину:
— Ненормальный! — забываю о своем тяжелом состоянии, и продолжаю ругаться, пока автомобиль этого кретина не трогается с места. — Вот же! — кричу вслед, дернув край кофты, и верчусь на месте, не зная, куда деть свою злость. — Ублюдок! — вновь кричу, обессилено опуская руки вдоль тела.
Громко и хрипло дышу, качнув головой, и оглядываюсь по сторонам, быстро переходя дорогу, чтобы попасть к себе на участок. Ладони сжимаю в кулаки, борясь с криком, которым хочется оглушить каждого жильца соседних домов. Топаю по крыльцу, уже хватаясь за ручку двери, когда слышу грохот и звон разбившего стекла. Оглядываюсь. Смотрю в сторону дома Причарда, прислушиваясь. Удается ухватить краем уха повторяющийся грохот и крики, вот только они не женские. Дергаюсь, невольно отходя к двери, чтобы прижаться к ней спиной и получить опору, когда стекло на втором этаже разбивается под силой чего-то брошенного в его сторону. Хмурю брови, быстро открывая дверь, и заходя внутрь. Закрываю на замок, глубоко вздохнув, и качаю головой, выбрасывая весь лишний мусор. Оборачиваюсь, чувствуя запах… Еды? Медленно прохожу к кухне. Она практически убрана. Осталось лишь пятно на стене. Стол стоит ровно, накрыт скатертью, и в центре прозрачная ваза с какими-то цветами. Пол блестит. Кто-то провел влажную уборку. Аромат жареной картошки забивается в ноздри, заставив меня немного сморщиться. Я голодна, но от запаха еды меня воротит. Поворачиваю голову, шагнув за порог. Мать в домашнем платье и фартуке стоит у плиты, перемешивая деревянной лопаточкой содержимое сковородки. Её волосы убраны в опрятную прическу, а ноги обуты в туфли на каблуках. Спина прямая. Осанка гордая. Женщина хочет вернуться к нарезанию овощей, но краем глаза замечает меня, поэтому улыбается, не задавая лишних вопросов, касающихся того, где я была, что с моим внешним видом.
— Привет, — говорит, вытирая мокрые руки о фартук. Поворачивается ко мне всем телом:
— Ты голодна? Если нет, то я отложу тебе на потом.
Она позволит мне есть картошку? Что с ней не так сегодня?
С недоверием щурю веки, отступая назад, и женщина напряженно вздыхает:
— Вид у тебя уставший. Иди, отоспись, — говорит, взяв китайский салат в руки, и поворачивается к раковине, крутя его ручки.
Отворачиваюсь, покидая кухню, и останавливаюсь, опустив взгляд в пол. Мне не хочется думать о ней. Так что… Всё, хватит. Дергаю головой, делая один короткий шаг вперед, но вновь замираю, заглянув в гостиную. Отец сидит ко мне спиной в кресле, подпирая щеку ладонью, а другой рукой без остановки переключает каналы. Недолго слежу за этим процессом телевизионной деградации, и продолжаю идти. Но уже медленнее, ведь перед глазами вновь всё плывет в разные стороны.
***
Женщина спокойно моет салат. Относительно спокойно. Она неплохо держится, так что довольна тем, как встретила дочь в доме. Красивыми руками отрывает листья салата, начиная невольно напевать старую, давно знакомую мелодию, которая резко отрывает её от реальности, бросая в поток детских воспоминаний.
Тихие улицы. Уже довольно поздний час, будничный день, так что рабочий народ разбредается по домам, чтобы хорошенько отоспаться перед очередным трудовым днем. Переулки и площадки пустеют, в парках лишь темнота опустившейся на город ночи. В окнах гаснет яркий теплый свет. На дворе зимний ветер гоняет остатки сухой листвы. Серость можно разглядеть даже во мраке. Станция вокзала, которая в наши дни является заброшенной, тонет в полумраке. Поезда давно остановили свой ход, контролеры разошлись, а один единственный охранник и то спит в своей будке, хотя должен бродить, следить за порядком, ведь уже на тот момент станцию хотят закрыть для ремонта. Опасно находится внутри, когда с потолка сыпется побелка, а поверхность белых колон трескается.
