– Извини моего сына, царь Богуд. Юности свойственно желание уничтожить старое и начать все снова. – Потом он обернулся ко мне, и в его голосе зазвучали суровые ноты: – Но тебе, Марк, следовало бы знать, что Рим стал маяком для всего мира, потому что каждое следующее поколение сохраняло все лучшее из наследия отцов и обогащало его достижениями своего разума. Так поступают настоящие граждане! Не сводят на нет героическое прошлое, а строят все новое на его основе и делают Рим еще более грандиозной идеей, нежели та, что досталась им от отцов! – Он возвел взор к небу и немного успокоился. – О, если бы тебя услышали наши предки! В те времена нами правили поистине достойные люди.
– В этом и заключается твоя ошибка. Ты путаешь достоинства и недостатки системы правления с добродетелями и грехами правителей. – И я с горечью заключил свою речь: – Только наивный буквоед может спутать Рим с идеальным государством Платона[77].
Услышав эти слова, Цицерон вскочил и ушел, очевидно рассерженный. Богуд был изумлен.
– Если бы в Мавретании, – сказал он мне, – сын посмел говорить так со своим отцом, тому оставалось бы только отправить своего отпрыска в изгнание или убить.
– И в Риме тоже, – ответил ему я. – Но мой отец не будет зря терять время, ибо он думает, что я умер во время своего пребывания в Африке.
Пока царь Богуд гостил в нашем доме, мы очень подружились. По правде говоря, он оказался большим шутником, но его отличали и другие черты.
Богуд обладал лисьим нюхом: всегда был начеку и хотел всему научиться. Он прекрасно понимал, что его крошечное государство не устоит перед страшным натиском тектонов, и поэтому приехал в Рим. У него не оставалось сомнений в том, что судьба Мавретании будет решаться не в Тинге[78], маленькой столице этого государства, а в столице мира, и с первого же дня развил бурную дипломатическую деятельность. Он посещал все форумы, присутствовал на всех дебатах, включая заседания в Сенате, где занимал место почетного гостя. Ты спросишь, Прозерпина, как такой экзотический элемент, как Богуд Справедливый, проник в верхи римского общества? Ответ прост: именно благодаря своей экзотичности. Все только и мечтали увидеть, как он появится в их кругу, разодетый в дорогие разноцветные шелка, с золотыми перстнями на пальцах, благоухающий терпкими духами. Богуд становился неким подобием циркового представления; и когда он приближался в сопровождении своей огромной женской свиты со счастливой и притворной улыбкой на лице, всем хотелось посмотреть на его ногти, покрашенные в десять разных цветов, и на его ухоженную бороду. Он был таким иностранным иностранцем, что даже самые нетерпимые к чужеземцам наши Катоны видели в нем не угрозу, а только украшение.
Самое смешное, самое забавное, Прозерпина, заключалось в том, что на самом деле Богуд был не более экзотичен, чем вода, набранная в кувшин из Тибра. Он получил самое что ни на есть эллинистическое образование и владел латынью не хуже меня. Его одеяния и манеры оказались просто игрой, незатейливой стратегией, позволявшей ему внедриться в римское общество. Даже его африканский акцент был ложным, ибо у нас дома он говорил на такой чистейшей латыни, что вполне мог сойти за торговца духами из Субуры.
Богуд проник во все круги власти, но, к его чести надо сказать, интересовался только одним вопросом: какие действия предпримет Сенат в ответ на угрозу наступления тектоников, как римляне собираются сражаться с легионами чудовищ, выполнит ли Рим договоры, заключенные с мавретанским двором, согласно которым Римская республика обязывалась защищать Мавретанское царство, своего соратника и союзника.
Но никто не желал отвечать на его вопросы, никто ничего ему не обещал твердо, никаких конкретных гарантий никто ему не давал. Лишь иногда Богуда удостаивали ответом и напоминали ему, что Сенат уже отправил в Африку консульскую армию убивать кротиков. Тот благодарил за безусловно похвальное и необходимое решение, но спрашивал, что будет, если не все тектонские легионы будут разгромлены и какие-то отдельные отряды вторгнутся в Мавретанию? И наконец, самая главная его забота заключалась в следующем: что предполагал делать Сенат, дабы искоренить навсегда угрозу из недр земли? Но эти вопросы находились за пределами сенатских политических игр, и все только пожимали плечами.
– Я нахожусь в городе, который правит миром, – жаловался Богуд в частной беседе, – но оказывается, что этим городом не правит никто!
Я пытался его утешить, объясняя, что в этом и заключается римская политика, и каждый вечер после ужина рассказывал ему о подробностях нашей системы правления. Сначала он просто слушал меня с интересом, но обычно интерес приводит к приятельским отношениям, а потом и к взаимной симпатии.
Богуд вырос в весьма сложной семейной обстановке, и поговаривали, будто ему пришлось убить своего отца, чтобы взойти на трон. Как-то раз я спросил его, как он пришел к власти.
