Когда нумидийские всадники держали путь назад в Мавретанию, их обнаружил кавалерийский отряд тектонов-разведчиков (Если помнишь, Прозерпина, тектоны ездили верхом на животных, которые по форме напоминали ящерицу, но были размером с пони или с маленькую лошадку; мы их называли тритонами.) Завязалась схватка. Несмотря на ужас, внушаемый тритонами, нумидийцы смогли справиться с противником без большого труда, потому что были лучшими кавалеристами в мире. Хотя тритоны выглядели угрожающе, они были неловкими и управлять ими стоило большого труда. Разведчики Богуда обрушили на врага град своих коротких и страшных дротиков, убили дюжину тектонов и скрылись с поля боя с невероятной скоростью. Мавретанский царь рассказал об этом событии, не придавая ему значения, словно речь шла о чем-то неважном, но я попросил его уточнить некоторые детали: хотя это была простая стычка, она могла служить доказательством того, что тектонов можно победить. Остальная часть его рассказа никаких больше радостей нам не доставила.
И если все повествование внушало страх, то последняя его часть оказалась еще ужаснее. Богуд Справедливый не мог забыть того, что рассказали ему разведчики о детях.
В толпе несчастных, которых тектоны гнали в обозе своей армии, естественно, встречались и младенцы, захваченные в плен вместе с матерями. Когда какая-нибудь из этих матерей не выдерживала тягот похода, она передавала кому-нибудь дитя, которое несла на руках, то есть перед смертью вверяла своего ребенка другому человеку. Рано или поздно этот человек, не выдержав веса дополнительной ноши, тоже лишался сил и, прежде чем погибнуть в зубах тектонов, тоже передавал дитя кому-нибудь еще. Так продолжалось до тех пор, пока хрупкая цепочка выживания не обрывалась, потому что никто из пленных больше не хотел жертвовать собой. Далеко не все соглашались нести детей. Многие предпочитали прожить хоть немного дольше: пусть даже эта жизнь была скверной и гадкой, они хотели жить, спотыкаясь под ударами копья в поясницу и в задницу, жить в ожидании страшной расправы, жить, шагая в окружении свиней. Когда наконец не находилось рук, готовых взять ребенка, он падал на землю, и никто его не поднимал. Только они – тектоны.
Богуд прервал свой рассказ, и тяжелое молчание повисло над нашим столом. Цицерон был человеком чувствительным; ужас и жестокость этой сцены безумно его огорчили. На его глаза даже навернулись слезы, а мои веки остались сухими. Я уже рассказывал тебе, Прозерпина, о его осторожных замечаниях, о его жалобах на то, что после пребывания в подземном мире его сын сильно изменился. С каждым днем я раздражал его все больше, и тем вечером его неприязнь увеличилась еще немного.
– Что с тобой, Марк? Неужели тебя не волнует подобная сцена? – спросил он меня сурово.
Мне не хотелось говорить ему, что там, в недрах земли, мое тело и мое сердце перенесли куда более страшные мучения, которых он никогда не будет в состоянии даже понять. Но его слезы меня бесили. И знаешь почему, Прозерпина? Потому что их вызвало не сострадание несчастным, а просто удачно построенный, трогающий за душу рассказ.
– Мне, безусловно, жаль пленников, и особенно детей, – сказал я, – но этот трагический эпизод не идет ни в какое сравнение с нашими обычаями.
– Объясни свои слова, – попросил Цицерон, пораженный моим ответом не меньше Богуда.
– По сути дела, тектоны только съедают плоть своих пленников, в то время как мы поглощаем и тело, и души наших рабов. Именно в этом и заключается рабство, не правда ли?
Цицерон обратил на меня недоуменный взгляд.
– Если бы тебе довелось побывать на рудниках, отец, ты бы понял. Мы уничтожаем как плоть наших рабов, так и их достоинство.
– Я всегда предлагал строго наказывать жестоких надсмотрщиков и ограничить злоупотребления хозяев.
– Как можно избежать злоупотреблений, когда один человек становится хозяином другого?
– Посмотри на Деметрия! – сказал Цицерон, указывая на старого раба нашего дома. – Неужели тебе кажется, что он несчастен в своем положении? Может ли этот раб заявить, что когда-либо был жертвой злоупотреблений? Нет!
– И тем не менее я настаиваю на своем: почему тебя так волнует рассказ нашего друга Богуда, если ты не проливаешь ни одной слезинки о тысячах мужчин и женщин, чьи жизни мы крадем каждый день? Я тебе скажу почему: ты просто никогда в жизни не видишь этих несчастных и никто не говорит тебе о них так, чтобы этот рассказ затронул твои чувства.
– Неужели ты и вправду хочешь уничтожить рабство? – рассмеялся Цицерон. – Какая экстравагантная мысль! Я понимаю, что так может думать какой-нибудь Либертус. Но ты? Сначала ты уничтожишь рабство, а что потом? Храмы, Сенат, поэзию?
Он глубоко вздохнул и заговорил спокойнее, обращаясь к нашему гостю:
