– Ты мой сын и не заменяешь меня, а продолжаешь мое дело. Я – это Рим, а ты – будущее Рима. Я написал речь, а ты ее прочитаешь.
Как ты понимаешь, Прозерпина, я отчаянно сопротивлялся, но он посмотрел мне в глаза и сказал:
– Подумай, Марк. На протяжении моей долгой политической карьеры я нажил много врагов, а ты, напротив, новичок, и никто на тебя зла не держит. Ты произведешь на них хорошее впечатление, и только так они проголосуют за эту реформу.
Вот в чем трудность отцовства: мы обычно требуем от наших родителей быть такими, какими хотим их видеть, хотя на самом деле можем только просить их сделать то, что в их силах. И ничего больше. Я ждал от Цицерона невозможного утешения, потому что испытал муки, которые перенести невозможно. Но если даже я сам не находил в себе сил осмыслить все ужасы той пропасти, в которую мне пришлось погрузиться, как мог я требовать от него пролить свет в ее глубины? Нет, хотя мой отец, вероятно, был лучшим из римлян, он не был богом. И даже боги не всесильны. Хороший отец не может быть хорош во всем и всегда – хороший отец просто дает своему сыну лучшее, что у него есть. И сейчас в доказательство своей любви Цицерон вручал мне свой самый прекрасный дар – ораторское искусство.
На следующий день, когда мы входили в Сенат, у меня дрожали колени; и уверяю тебя, Прозерпина, что это не преувеличение, потому что предвидеть исход этого заседания никто не мог. Сенату предстояло проголосовать за отмену рабовладения, и результат голосования был непредсказуем. Безусловно, Цицерон, Цезарь и Помпей подготовили почву, но полной уверенности в успехе ни у кого не было. Позволь объяснить тебе почему.
Чтобы не слишком вдаваться в подробности, Прозерпина, я сказал тебе, что каждый из трех членов триумвирата контролировал треть сенаторов, однако это не совсем точно. Нельзя сказать, что триумвиры имели власть над тремя группировками, – скорее они до некоторой степени могли оказывать влияние на своих сенаторов. Этим влиянием нельзя было пренебрегать, потому что их связывали узы дружбы, взаимные услуги, корыстные интересы, родство и общая история. Но не более того. Поэтому между тремя фракциями не было четких границ, и во время политических дискуссий они нередко стирались. При голосовании члены одной фракции могли отдать голоса противникам, особенно если при этом получали какую-то выгоду. И самое главное: во всем цивилизованном мире не существовало более коррумпированного сообщества, чем римский Сенат. Мой отец считал, что из шестисот сенаторов только шестеро были неподкупными. Когда Цицерон оказывался в узком кругу друзей, он позволял себе такую игру слов: из шести сотен отцов отечества только шестеро не являются «педерастами», то есть не насилуют своих сыновей (граждан Республики).
Заседание началось, и наступила гулкая тишина. Все знали, зачем мы собрались. Я сидел рядом с отцом, и, когда настало время, он подбодрил меня, легонько похлопав по плечу. Глаза самых могущественных людей мира устремились на меня, когда я встал во весь рост и начал читать речь: две строки, три… Мой голос прервался. Нет, продолжать я не мог.
Это была речь Цицерона, а не моя; слова моего отца, а не мои. Но я не был моим отцом и свернул пергамент.
Цезарь и Помпей посмотрели на Цицерона с тревогой и возмущением, а его лицо исказилось. Но тут я заговорил.
– Я был рабом, – сказал я, и в зале раздались негодующие крики.
Патриций в рабстве! Ты не можешь даже представить себе, Прозерпина, какую бурю вызвали эти слова в высочайшем римском собрании. Я не сказал: «Меня взяли в плен, и мне пришлось ждать, когда за меня заплатят выкуп», как это случалось, если, например, пираты похищали знатного римлянина. Нет, мои слова были иными: «Я был рабом». Несмотря на шум в зале, я продолжил свою речь и изложил свое мнение. Нам следовало отменить рабовладение не из необходимости, а из принципа. Я описал им подземный мир и рассказал о его бесконечных ужасах и обо всем, что случилось там со мной, знатным патрицием. Теперь, к счастью, я был свободен. Но мы обрекали на страдания себе подобных. Пока я пребывал в подземном плену, у меня оставался другой мир, куда мне хотелось вернуться, а у наших рабов даже этого нет, потому что мы превратили их мир в ад. И теперь мы удивляемся, что они выступают против нас с оружием в руках?
– Даже такое страшное явление, как тектоники, может принести благо, – сказал я. – Да, нам их нашествие может принести пользу, потому что их приход меняет все: нашу жизнь и нашу историю. Если бы не они, чем бы все это кончилось? Мы никогда этого не узнаем, но, вероятно, гражданской войной. И скажите мне, положив руку на сердце, кто хотел бы участвовать в братоубийственной войне? Никто. А с другой стороны, что может быть благороднее, чем борьба за выживание всего рода человеческого? Кто откажется сражаться за это? Никто. И первым шагом к победе в этой борьбе должна стать отмена рабства.
