Одним словом, Прозерпина, когда Богуд говорил мне о стычках, он имел в виду встречи с сотнями и сотнями дублетов, родившихся, пока войско тектонов двигалось по Мавретании, и отставших от армии.
Богуд не стал нападать на длинную колонну тектонов, а следовал за ней подобно тому, как гиена крадется за стадом буйволов. Это позволяло ему избежать столкновения с основными силами врага, но давало возможность уничтожать дублетов, которых тектоны оставляли у дороги. Некоторые еще барахтались, выбираясь из своей оболочки, другие пожирали ее или пытались встать на ноги, хотя их кости не успели затвердеть. Были и такие, которые уже бежали, как косули, стараясь догнать хвост войска. Но нумидийские кавалеристы, естественно, настигали их и убивали ударами своих копий.
И еще одна важная деталь: Богуд и его солдаты отличались наблюдательностью и заметили ту же самую закономерность, о которой я тебе уже говорил, Прозерпина: после обильных пиршеств появлялось гораздо больше дублетов, чем обычно.
Ибо чудовищам все-таки удалось отведать мяса мавретанцев. Несмотря на разумные советы царя, во владениях Богуда тоже случились массовые убийства людей – например, в городке Рахнем. Несмотря на приказы и предупреждения Богуда, его обитатели отказались покинуть свои дома. Ты спрашиваешь почему? Кто его знает. То ли потому, что угроза показалась им слишком невероятной и они в нее не поверили, то ли потому, что испокон веков люди совершают глупости. И как бы то ни было, Прозерпина, люди – странные создания.
Говоря коротко, десять тысяч жителей остались в городе, у которого даже не было стен. (Отец Богуда приказал разрушить укрепления всех городов в своих владениях, потому что никогда не мог поладить с городскими властями и боялся, что за крепостными стенами решит спрятаться какой-нибудь мятежник.) Увы, не стоит и говорить, что́ произошло в многострадальном Рахнеме. Перефразируя знаменитое изречение Цезаря, можно сказать, что тектоны пришли, увидели и позавтракали. А потом двинулись дальше. Богуд был в ярости: с одной стороны, его поразило варварство тектоников, а с другой – это нарушало все его стратегические планы. Он не хотел встречать врагов хлебом и солью (то есть человеческим мясом и свининой), чтобы отсутствие провизии истощило их силы. Но пока на пути тектонов встречались такие города, как Рахнем, они могли ни о чем не беспокоиться и дойти до Рима, вовсе не страдая от голода.
Однако самое значительное событие, дорогая Прозерпина, случилось некоторое время спустя. Через три дня после пиршества в Рахнеме солдаты Богуда заметили, что на обочинах дороги стало появляться гораздо больше дублетов, чем обычно, и нумидийцы не успевали с ними расправляться. Сотне новых чудовищ даже удалось объединиться и укрыться за стенами небольшого сельского хутора. У дублетов, которые еще не обзавелись оружием, не оставалось никак шансов на спасение. Однако Богуд не хотел терять время на осаду и, будучи хитрым африканцем, поступил следующим образом: привязал к кольям пару свиней и стал ждать. Алчные и прожорливые дублеты не могли долго выдержать это зрелище, вышли из-за стен и набросились на животных толпой, словно стая стервятников на падаль. И вот тогда нумидийцы бросились в атаку.
Тем временем Цицерон по-прежнему не выходил из своих покоев и работал над речью, которая должна была изменить римскую историю (и спасти Рим). С одной стороны, меня одолевало нетерпение, но с другой – я им восхищался. Мое нетерпение объяснялось тем, что с каждым днем тектоники оказывались все ближе, но выдержка и спокойствие духа моего отца были исключительными. Поговаривали, что тектоники уже преодолели Альпы. Подобно тому как Ганнибал в суровых условиях такого перехода потерял почти всех своих слонов и множество лошадей, чудовища сначала лишились почти всех гусеномусов, а потом и многих тритонов. Но так или иначе, подобно Ганнибалу, они смогли перейти через Альпы и теперь двигались к Риму. Это было ясно как день.
Однако мой отец не спешил, и я, внушая ему, что у нас почти не осталось времени, слышал в ответ только это изречение:
– Чудовище, перед тогой склонись.
(Скромность была ему несвойственна – он лишь несколько изменил собственную фразу, произнесенную по другому поводу: «Меч, перед тогой склонись»[92].)
Когда до заседания Сената, на котором следовало принять важнейшее решение, оставался только один день, Цицерон наконец вызвал меня к себе.
– Я хочу, чтобы ты это прочитал, – сказал отец, протянув мне длинный текст.
Речь показалась мне великолепной, потрясающей. И поверь, Прозерпина, во мне говорила не сыновняя любовь. Так я ему и сказал.
– Ты меня не понял, – ответил мне Цицерон. – Я не спрашиваю твоего мнения, а прошу, чтобы ты прочитал ее завтра в Сенате. Ты, а не я.
Можешь ли ты, Прозерпина, понять охватившие меня чувства? Мой отец, сам Цицерон, просил меня прочитать важнейшую речь в пятисотлетней истории города.
– Нет, я не могу заменить тебя, – сказал я сдавленным голосом. – Никто не может.
