Когда я передал триумвирам и Цицерону предложение Либертуса, больше других разъярился и возмутился, как ни странно, именно мой отец. Мы вчетвером собрались в одной из комнат нашего дома в Субуре. Цицерону не сиделось на месте – он метался из угла в угол, как тигр в клетке, и кричал, не ожидая ответа от остальных:
– Рабы! Это люди ущербные, что делает их подобными детям, сумасшедшим и женщинам! Как нам могло прийти в голову вести переговоры с этим сбродом? Как они могут рассчитывать, что мы примем подобный закон?
– Они сознают, что сила на их стороне, – заметил Цезарь. – У нас нет другого выхода, и они это знают. Так уж устроен мир.
– Ничуть не бывало! – возразил Помпей. – Мы – это Рим, и какой-то раб не может отдавать приказы самым могущественным оптиматам Рима. Именно так устроен мир!
– Увы. Так было бы, если бы, топнув ногой, ты добился того, чтобы по всей Италии встали легионы солдат, – съязвил Цезарь, напоминая Помпею его собственные слова.
Они заспорили, но Цицерон прервал их перебранку и захотел выслушать еще одно мнение – мое:
– Марк, ты был там, у рабов, у подножия Везувия, и знаешь их. Скажи, с этим Либертусом можно поторговаться и немного изменить его условия?
– Нет, – категорически ответил я. – Этот человек не станет торговаться. Более того, мне с огромным трудом удалось убедить его пойти на эту уступку. Я уверен, что он не изменит своего мнения.
– Какая низость, какая подлость… – бормотал Помпей, чьи полусонные глазки вроде бы разглядывали рисунок мозаичного пола.
– Может быть, Либертус и низкий человек, но весьма оригинальный, потому что он даже не поинтересовался десятью миллионами сестерциев.
– Это всего лишь рабы, – заметил Помпей. – Используем их, как нам будет угодно, и дело с концом.
– Ты думаешь, это так легко? – неуверенно спросил Цицерон.
– Обманем их! – настаивал Помпей, будто не услышав замечания моего отца. – Это жалкий сброд, перед этими людьми у нас нет никаких моральных обязательств, а речь идет о спасении Рима.
– А с чего ты взял, что они позволят себя обмануть? – вмешался Цезарь. – Кому они поверят? Тебе? Мне? Цицерону, который сравнивает их с детьми и с сумасшедшими?
– Да и как можно их обмануть? – отрезал Цицерон. – Либертус был рабом, и тысячи людей в Риме поддерживают его. Наверняка у него здесь полно шпионов в домах сенаторов, даже среди тех, кто подметает пол в Сенате. Если мы попробуем обмануть его, он узнает об этом раньше, чем мы сами.
Они снова заспорили втроем и на сей раз перешли на крик. Я слушал их ругань, пока Цицерон не взял меня за локоть и не проводил до двери:
– Подожди нас снаружи, Марк, но не отходи далеко, ты можешь нам понадобиться.
Я вышел из комнаты. Хотя дверь была очень толстой, она не заглушала их криков. Мне захотелось выйти в сад и открыть книгу. Чтение под аккомпанемент их спора меня успокоило и порадовало. Поэт мог бы описать мое состояние в самых жестоких строках своей поэмы: «О, как прекрасна буря! И с берега какое наслажденье наблюдать за тяготами тех, кто нынче в море».
Через некоторое время они позвали меня снова. Все трое немного успокоились, хотя и не совсем, и смотрели на меня пристально, не говоря ни слова. Их пристальное внимание к моей персоне показалось мне странным.
– Марк, – спросил меня Цицерон, – как бы поступил ты?
– Я? – Мне пришлось сделать вид, будто этот вопрос меня удивил, но ответил без тени сомнения: – Я бы заключил союз с Либертусом и без колебаний принял его закон.
– Рабовладение – это не просто институт, это сама суть Рима! – воскликнул Помпей. – Мы не можем представить себе жизни без него.
– Вам придется сделать это усилие, – спокойно ответил я. – А если не это, то что нас ждет?
Все прекрасно знали: смерть в пасти тектоников. Мой отец сказал мне:
– Мы не сможем принять такой закон, даже если захотим. Весь Сенат воспротивится.
– Почему? – спросил я. – В Сенате есть три группировки: одну возглавляет Цезарь, вторую Помпей, а третья осиротела после гибели Красса. Но я уверен, отец, что эти сенаторы будут рады, если их деятельность будет направлять столь уважаемый человек, как Марк Туллий Цицерон.
Он вскочил в негодовании:
– Мы в Риме, Марк, а не в какой-нибудь восточной тирании и можем представлять группу сенаторов, а не приказывать им. Тем более если этот приказ противоречит их совести.
Я пожал плечами:
– Или вам удастся обуздать совесть сенаторов, или тектоны сожрут нас живьем. А у них в пастях три ряда зубов.
С этими словами я в свою очередь встал во весь рост и продолжил:
– Отец, ты всегда говорил: измениться или умереть. Вся жизнь – это перемены и преображение. Человеческие существа меняются, и человеческое общество тоже. Рим стал великим государством, потому что всегда умел приспосабливаться. Сначала мы были царством, но затем изгнали царей, чтобы превратиться в республику. Каждый враг, с которыми нам довелось столкнуться, менял нас – и всегда к лучшему. А сейчас тектоники – самые ужасные противники, каких только можно вообразить, – вынуждают нас к новой и революционной перемене: отменить рабство и превратиться в сообщество свободных людей.
