Либертус обдумывал свое решение прямо там, на наших глазах, и мы видели его мучения. В его голове мои доводы и сомнения Бальтазара сражались, как два гладиатора на арене цирка. В конце концов он произнес:
– Хорошо. Согласимся на этот шаг.
Палузи схватился за голову:
– Нет! Но почему же?
– Сенат отменил рабовладение, – ответил ему Либертус. – И будет справедливо, если мы ответим на их жест таким образом.
В эту минуту к нам подошла Ситир и встала рядом с Либертусом, который обнял ее за талию.
– Уведи с собой всех, кроме Ситир, – велел он мне. – Если битва кончится нашим поражением, она меня убьет. Мне не хочется стать жертвой зубастых тектонов, а сенаторов – тем более.
И вот тут, дорогая Прозерпина, случилось неожиданное – один взгляд. Им обменялись мы с Ситир, и, вместо того чтобы согласиться и уйти, я сказал:
– Это должна решить она сама.
Слова, которые мы произносили, дорогая Прозерпина, не отражали всего смысла этой решающей минуты. Все четверо осознавали, что на самом деле Ситир решала не чисто военный вопрос – присоединиться к легионам Цезаря или сражаться вместе с рабами; она делала совсем иной выбор. Я сказал ей:
– Ситир Тра, хочешь остаться с Либертусом или уйти со мной?
Ее минутное молчание показалось мне вечностью. Наконец она посмотрела на Либертуса и произнесла:
– Мне кажется, я уйду с Марком Туллием.
Перед отъездом, пока ахии собирались в дорогу, я издалека наблюдал за Либертусом, который разговаривал с больными солдатами, подбодрял их и утешал. Этот великий человек и прекрасный вождь только что потерял Ситир Тра – свою любимую женщину и соратницу. И она покидала его ради того самого человека, у которого он несколько лет назад был в рабстве. Ненавидел ли меня Либертус, жаждал ли мести? Нет, он понимал, что настоящий лидер не может себе позволить быть злопамятным.
Я вернулся в Рим с четырьмя десятками ахий, которые следовали за моей лошадью. Цезарь был приятно удивлен:
– Вот это да! – воскликнул он, увидев меня. – Оказывается ты умеешь добиваться невозможного, Марк Туллий Цицерон! В следующий раз надо будет отправить тебя к кротикам: может быть, тебе удастся убедить их изменить диету и впредь питаться спаржей и брюквой вместо свинины и человечины.
(Я тебе уже говорил, Прозерпина, что Цезарь тоже много лет жил в Субуре.)
Цезарь разместил ахий, которых привел я, вместе с теми, которые ранее присягали на верность Республике, и теперь их была почти целая сотня. Видеть такое количество ахий в одном месте было странно, потому что обычно они жили уединенно. Сама философия ахий и миссия, порученная им в этом мире, не предполагали их скопления, поэтому наблюдать за такой большой толпой этих людей было так же любопытно, как если бы нам представилась возможность вдруг увидеть несколько маяков на одной скале, стаю орлов или стадо единорогов, ибо природа этих строений или живых существ сугубо индивидуальна и предполагает уединение. Но какая от них исходила энергия, какая сила, какая мощь! Каждое утро они собирались на Марсовом поле и приступали к тренировкам. Какое это было великолепное зрелище, Прозерпина! Все эти совершенные тела двигались слаженно, упражняясь в необычайной боевой технике! Простой люд стихийно собирался вокруг, чтобы поглазеть на ахий; их присутствие в городе вдохновляло всех римлян – и богатых, и бедных.
Должен признаться тебе, Прозерпина, что в те дни в глубине души я испытывал некоторое разочарование, потому что люди, приходившие на Марсово поле поглядеть на ахий, не видели в них великолепных бойцов, готовых встать на защиту жизни людей и всей цивилизации. Их привлекала блестящая хореография и зрелищность упражнений; с тем же успехом эти зеваки могли пойти в цирк, в театр или на скачки. Я спрашивал себя: «Разве они не должны сейчас радоваться концу рабовладения и праздновать полученную свободу?» Ибо никаких празднеств и никакого ликования не было. Глашатаи просто объявили новость об отмене рабовладения, а магистраты предупредили рабовладельцев, что закон уже принят и вступил в силу. И ничего больше не случилось. Ни бурных проявлений радости, ни беспорядков, ни расправ с ненавистными хозяевами, ни массовых побегов рабов от хозяев – совершенно ничего.
Верно также и то, Прозерпина, что один из дополнительных разделов закона предполагал, что некоторые рабы по собственному желанию могут оставаться во владениях хозяев, пока не минует нависшая сейчас над Республикой угроза (имелись в виду, разумеется, тектоны). Но я не протестовал против этого пункта – среди прочего, потому что сам его предложил.
Тебе следует знать, Прозерпина, что многим римским рабам, огромному большинству, было просто некуда идти за пределами владений хозяина. С другой стороны, я хотел таким образом помешать доминусам воспользоваться этим законом, чтобы избавиться от старых и немощных рабов и сэкономить на весьма скромном содержании, которое хозяева обязаны были им обеспечивать.
