–
Цезарь слушал мой рассказ, поглаживая двумя пальцами свой подбородок, но в эту минуту вдруг поднялся и сказал мне:
– Пойдем, я хочу показать тебе мой план битвы.
Я последовал за ним в небольшой зал, где стояла обширная доска, на которой изображался план сражения: деревянные фигурки коней и солдатиков символизировали войска, отряды и когорты. Цезарь передвинул несколько фигурок, чтобы объяснить мне свои намерения.
– Наша армия построится единым компактным фронтом: на левом фланге – сорок тысяч моих легионеров, на правом – сорок тысяч рекрутов Помпея.
– Если тектоны атакуют отряды Помпея, – сказал я, – они не выстоят.
– Я это знаю, и поэтому в атаку пойдем мы, не давая тектоникам времени на размышления. Мы должны атаковать их беспрестанно. И таким образом, рекруты Помпея не побегут, потому что бросается в бегство только тот, кто защищается от нападения. Что же касается Либертуса и его тридцати тысяч рабов…
– Тридцати тысяч вольноотпущенников, – поправил я его. – Рабовладения больше не существует.
– Да, конечно, вольноотпущенники. В решающий момент войско Либертуса нападет на подземных жителей с тыла. Именно поэтому их роль столь важна.
– А почему ты не хочешь использовать для этого Богуда и десять тысяч его всадников?
– Я поручу им расправиться с тритонами – не могу же я использовать их всюду.
Меня поразило, до чего прост и ясен был его план. По крайней мере, он казался простым и ясным, когда тебе его объяснял такой человек, как Юлий Цезарь.
– Лучший план битвы – всегда самый простой, – сказал он, будто прочитав мои мысли. – Но добиться приведения его в действие всегда чрезвычайно трудно.
В эту минуту в зал вошел один из слуг Цезаря:
– Доминус, до нас дошла новость, которую ты должен знать немедленно: подземные легионы только что перешли Рубикон.
Лицо Цезаря приобрело выражение крайней сосредоточенности. Устремив взор своих черных глаз на стену, словно она была прозрачной и за ней ему виделась бесконечность, он произнес:
– Жребий брошен.
Потом об этом изречении было сказано немало. Некоторые уверяют, что он говорил о фатальной неизбежности того, что должно было произойти. Ничего подобного. Я могу это доказать, потому что присутствовал там. На самом деле, нас было трое: хозяин дома, его слуга и я сам (слугу вскоре после этого съели). Цезарь имел в виду – мне хочется еще раз подчеркнуть – только одно: надо готовиться к битве. Но даже и сегодня находятся люди, плохо осведомленные или просто злонамеренные, которые утверждают, будто проклятая фраза «Alea jacta est» доказывает, что Цезарь предчувствовал неизбежное несчастье. Люди – весьма странные существа, Прозерпина.
Реку Рубикон, дорогая Прозерпина, римляне считали некоей символической границей. На ее берегу, на значительном расстоянии от Рима, становились лагерем генералы, когда возвращались с победой из похода, чтобы показать, что армия Республики никогда не атакует столицу. Поэтому, когда до нас дошли известия о том, что войска тектонов перешли Рубикон, нам ничего другого не оставалось, кроме как отправиться им навстречу хотя бы из идиотского уважения к символам, хотя рекрутов Помпея еще не успели обучить как следует, а вопрос о выборе главнокомандующего оставался открытым. Сенат просто назначил Цезаря и Помпея временными консулами, то есть главными правителями Республики с одинаковой властью, и эти двое должны были действовать совместно. (Определение «временный» возникло как нечто новое и оригинальное, но на этот раз сенаторов можно было извинить: нападений ста тысяч подземных солдат-людоедов тоже раньше не случалось.) Однако все прекрасно понимали, что этот шаг не решал проблему командования войсками, а только откладывал ее решение. Итак, нам предстояло дать судьбоносную битву в отсутствие единого командования, и в нашем распоряжении были сорок тысяч опытных легионеров Цезаря, сорок тысяч рекрутов Помпея, десять тысяч нумидийских всадников Богуда и сотня ахий. Мы также знали, что Либертус и тридцать тысяч его солдат несколько дней назад покинули лагерь у подножия Везувия.
