В верхней части Субуры тектоны встречались реже, хотя бы потому, что Рим располагался на семи холмах, а тектоники были подобны наводнению, которое сначала затопляет низины. Но очень скоро чудовища добрались бы и до этого района. Богатые римляне прятались за воротами и ставнями своих домов, а рабы поспешно старались укрепить все заслоны. Направляясь к дому отца, я кричал и советовал им уходить из города, потому что никакие двери им не помогут. Но рабы подчинялись, естественно, не мне, а своим хозяевам. О люди! Иногда мы вели себя, как жуки-древоточцы, что живут в полене, – кто-то бросил его в огонь, а они думают, что спасутся, если будут вгрызаться в древесину еще быстрее и прятаться еще глубже.
Я добрался до дома живым и сам не мог поверить своей удаче, потому что улицы кишели тектонами. Внутри вся прислуга, естественно, была очень напугана и взволнована, а мой отец, наоборот, сохранял полнейшее спокойствие. Когда я вошел, Цицерон спокойно читал какой-то текст, который, вероятно, занимал все его внимание, потому что он лишь на секунду оторвал взгляд от пергамента.
– А, Марк, ты вернулся, – были его единственные слова. Потом он показал мне свиток: автор текста рассуждал о мантикорах и закате великих империй. Цицерон вздохнул. – Я так и думал. Эта мантикора предвещала наш конец…
– Но, отец, это была никакая не мантикора, а тектоники. С выдумками бороться нельзя, а против легионов подземных жителей – можно.
Он меня не слушал. Как ни печально мне в этом признаться, я думаю, что в тот день, в последний день своей жизни на земле, отец не хотел со мной разговаривать, потому что ему пришлось бы признать, что правда была на моей стороне: рабовладение следовало отменить. Если бы Рим изменился, Республика избежала бы гибели. Но Цицерон оставался Цицероном, твердым и непоколебимым как скала.
Самый верный его слуга, Деметрий, готовил ему ванну, поместив ее в самой парадной зале дома. Отец заметил мой удивленный взгляд и сказал:
– А, это для моего самоубийства. Горячая вода не позволяет крови сворачиваться и подслащает горечь смерти.
Вероятно, он велел поставить ванну в центре дома, чтобы подчеркнуть значимость собственной фигуры: умирая на глазах у всех, Цицерон показывал, что не боится смерти и что ему нечего скрывать. Кроме того, недаром он был великим оратором: каждому своему шагу он придавал небольшой элемент театральности. Его любимый Деметрий тщательно готовил все необходимое, будто его хозяин собирался не совершить самоубийство, а отправиться на званый ужин.
Да, то был достойный конец для Цицерона. Зная его характер и ясность мысли, я понимал, что разубедить его невозможно, но попытался воззвать к его чувству ответственности и сказал, что он должен жить, чтобы спасти то, что останется от Рима.
– Рима больше нет, – ответил он.
Деметрий руководил другими рабами, которые таскали ведра горячей, почти кипящей, воды и выливали ее в большую ванну в центральном зале. Цицерон обнажился и опустился в ванну, над которой витали облака пара.
Я упал на колени и, схватившись за края ванны, безуспешно пытался сдержать слезы, но в то же время эти усилия не давали мне говорить. Отец же просто поднял руку и спокойно объяснил:
– Если тебе однажды придется последовать моему примеру, помни: вены надо перерезать не поперек, а вдоль – сверху донизу, от запястья к локтю. Тогда кровотечение будет сильнее, а горячая вода и твое стремление умереть довершат дело.
Он говорил о собственной смерти с таким равнодушием, точно объяснял рецепт варки спаржи. Пока я пытался пробормотать что-то ему в ответ, в зал ворвалась толпа.
Это были они, тектоники.
Ужасная картина. Чудовища набросились на рабов, которые разбегались, как кролики. Только Деметрий остался защищать своего хозяина: он испугался не меньше остальных, но принялся лупить тектоника металлическим ведром, словно это могло что-то изменить. Я в отчаянии дрался с двумя чудовищами, которые напали на меня. Остальные пятеро или шестеро перевернули ванну Цицерона.
И тут, Прозерпина, я узрел самую постыдную сцену в своей жизни: мой отец подвергся насилию, против которого ничего не мог сделать. Марк Туллий Цицерон, голый и мокрый, ударился локтями и коленями о твердый мраморный пол.
Больше мне почти ничего не удалось увидеть. Помню только, что я заорал как сумасшедший – я оскорблял их, я кричал о той ненависти, которую питал к их адскому миру с его красными облаками магмы и их республикой убийц. И тут вдруг удары прекратились. Мои палачи не верили своим ушам: я и сам не заметил, что заговорил на тектонском языке.
Они вытащили меня из дома волоком и продолжали время от времени награждать тумаками, но сразу убивать не стали. Поскольку мне приказали идти, не поднимая головы, я не знал, куда меня ведут, пока не оказался на месте: мы пришли не куда-нибудь, а в само здание Сената.
