Сейчас там было полным-полно тектоников. А где собираются эти чудовища, всегда кипит работа – они не умеют сидеть сложа руки. Некоторые пожирали мертвых сенаторов, отцов отечества, чьи трупы валялись между рядами и на скамьях священного зала. Остальные – и таких было большинство – занимались отвратительным делом, которое это жуткое племя знало в совершенстве: они копали вертикальную шахту, чтобы попасть в свой мир.
В самом центре зала, там, где вставали ораторы, чтобы произнести свою речь, теперь зияла дыра – огромная, черная и круглая дыра. Возможно, то была чистая случайность, а может, таким образом они хотели продемонстрировать свое пренебрежение к нашим законам и нашим магистратурам. Земля в буквальном смысле слова разверзлась под нашими ногами.
Я знал, как быстро они работают, – их скорость всегда казалась мне поразительной. Дна этого колодца уже не было видно, и из глубины доносился шум, словно там работала гигантская кузница, и поднимался вонючий газ, который всегда сопровождал все их горные работы. Благодаря моему пребыванию в подземном мире я знал, что этот газ выделяется из мочи гусеномусов – он действовал как сильнейшая кислота и разъедал самые твердые скалы и самые плотные почвы, что очень ускоряло работу. Но вонял он отвратительно, Прозерпина, просто ужасно.
Они толкали и били меня, а потом бросили в угол, точно мешок с мукой, и даже не озаботились связать мне руки. Зачем?
Некоторое время я наблюдал необычные сцены: наш Сенат был разорен, статуи, украшавшие его, свалены на пол и разбиты, на скамьях лежали трупы сенаторов – обезглавленные, выпотрошенные или недоеденные. На противоположной стороне этого торжественного зала сгрудились избранные пленники – сенаторы, которым насытившиеся чудовища сохранили жизнь. Их вид доказывал, что эти люди были недостойны своего высокого звания! Они сбились в кучу, точно бараны, а их обычно белоснежные тоги были сейчас грязны и покрыты следами ног. Опустив головы, будто в поклоне, сенаторы складывали ладони вместе и молили о пощаде. Даже кролик, которому свернули шею, так не дрожит! Время от времени они поднимали голову, чтобы посмотреть в сторону центрального ораторского места, где разверзлась черная дыра, огромная, как жерло вулкана, которая спускалась вертикально в самую глубь земли. Ты сама видишь, Прозерпина, что не зря даже сегодня мы называем этот день днем Конца Света.
Тут в дверях показался кто-то новый, и все тектоны замерли, оставив свои дела. Многие землекопы вылезли из колодца, а те, что стояли на четвереньках, пожирая трупы сенаторов, встали в полный рост. Да, это был он. Наверное, ему доложили, что его солдаты поймали человека, который говорит по-тектонски, и он, несомненно, сразу заключил, что это могу быть только я. Тектон подошел прямо ко мне. Я не ошибся. Это был Нестедум.
– Здравствуй, Марк. Я тебя предупреждал: все может измениться.
Его «р» по-прежнему было раскатистым, а «с» ему безумно нравилось растягивать. Цицерон никогда бы не позволил так коверкать латинский язык. Подниматься на ноги смысла не имело. Зачем? Я остался сидеть на полу, обняв руками колени. Он посмотрел мне в глаза. На протяжении моей жизни мне пришлось не раз встречаться лицом к лицу со множеством могущественных людей и подземных жителей. Когда некоторые из них, самые коварные и злобные, смотрят на тебя, ты обычно думаешь: «Я погиб». Но когда на тебя смотрел Нестедум, в голове рождалась иная мысль: «Лучше бы я был мертв».
– Знаешь, что я тебе скажу, Марк? Я наконец придумал анекдот, – сообщил он. – Хочешь послушать?
Да будет тебе известно, Прозерпина, что у тектоников отсутствует само понятие юмора. Они почти никогда не смеются, потому что не умеют, не могут или не хотят. Правда, иногда вместо нашего веселого смеха они издают звуки, похожие на уханье совы, но на большее чудовища не способны. Когда я оказался в их подземном плену, тектоны поначалу, слыша мой отчаянный хохот, думали, что это признак какой-то болезни. Потом Нестедум попросил меня объяснить, что эти звуки означают, и я попытался втолковать чудовищам само понятие юмора. И надо отдать Нестедуму должное: ему удалось более или менее понять основные принципы.
Тектон посмотрел на меня своим испепеляющим взглядом и рассказал мне свой анекдот:
– Ненависть говорит Боли: «О, куда ты запропастилась? Ты мне нужна! Без тебя моя жизнь не имеет смысла!» А Боль отвечает: «Я ухожу от тебя, потому что не хочу тебе подчиняться».
Он подождал моей реакции, а потом спросил:
– Тебе не смешно?
– Ты так ничего и не понял, – вздохнул я. – Хороший анекдот должен отвечать двум требованиям: быть кратким и забавным. Твой диалог короткий, но не смешной. Более того, он очень скверный.
– Возможно, так оно и есть, – ответил он. – Но будешь ли ты смеяться, когда представишь, что могут сделать с тобой ненависть и боль?
Можно ли умереть просто от страха? В критических ситуациях каждый человек реагирует на события по-разному, и коренной житель Субуры мог ответить на угрозы только юмором.
