– О священные яйца Баала! – воскликнул Адад при виде обезображенного тела раба. – Это чудовище ходит как человек, а пожирает свои жертвы как хищный зверь. Что это за существо?
Алчность этого монстра внушала ужас, но еще страшнее была его способность тщательно продумывать свои убийственные атаки. Он, безусловно, не случайно выбрал момент для нападения, выждав, чтобы Ситир покинула Подкову. (Ты же помнишь, Прозерпина, что она ушла искать меня в пустыне.)
Раб скончался в страшных мучениях на рассвете: его жизнь закончилась, когда начинался новый день. Кажется, он был иллирийцем, а может, родился где-то еще.
Утром, когда все собрались у костра, чтобы приготовить завтрак, я вышел из паланкина и заявил:
– Я возвращаюсь в Рим.
События прошлой ночи подтолкнули меня к такому решению. Я плакал от страха, меня – оптимата! – спасла от гибели женщина. (Женщина! Тебе не дано, Прозерпина, понять, как унизительно это было для римлянина-мужчины.) Нет, совершенно очевидно, что мужская тога на плечах мальчишки еще не делала его мужчиной. Я испытывал невыносимый стыд, но винить мне было некого.
– Я предпринял это путешествие ради того, чтобы подняться на следующую ступень лестницы почета и славы, но сумел лишь погрузиться в бездну позора, – сказал я в порыве искренности.
Мое решение застало братьев Палузи и их охотников врасплох.
– Не тревожьтесь, – успокоил я их, – я сдержу свое слово. Если вам удастся поймать Голована, когда доберетесь до Рима, свяжитесь со мной, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы продали его на самых выгодных условиях. Прощайте.
Сервус воспротивился моему решению. По какой-то причине (которую я понял только много-много лет спустя) он не хотел покидать эти губительные пустоши. Я выместил свое раздражение на нем:
– В обязанности раба входит сопровождать своего хозяина и следовать за ним повсюду, даже в минуту смертельной опасности, если это потребуется! А я не припомню: разве ты вчера ночью оторвал свой зад от камня у костра и пошел за мной, чтобы меня защитить?!
Я уже приготовился ударить его плеткой, но тут Адад сделал шаг вперед и сказал мне:
– Останься с нами, мы тебя умоляем. – Он, по обыкновению, употреблял множественное число, говоря и за себя, и за своего брата. Однако Бальтазар помалкивал, потому что затаил на меня обиду. Адад добавил: – Народу не нравится, когда им командуют простолюдины.
Так, кажется, говорил Лисандр[43]. Такой плебей из провинций, как Палузи, естественно, никогда даже не слышал имени великого Лисандра, но эти слова прекрасно отражали суть происходящего.
Тебе, Прозерпина, наверное, будет очень трудно понять устройство мира до Конца Света. Но люди принимали установленный порядок вещей как должное и считали его столь же естественным, как рассветы или закаты: если рабы значили меньше, чем предметы мебели, то мы, патриции, были больше чем просто правители. Любое сколь-нибудь важное предприятие надлежало возглавлять аристократу. Одно дело – просто ловить пантер, но совсем другое – сражаться с чудовищем, поэтому они хотели, чтобы кто-нибудь из высшего света возглавил операцию и стал свидетелем их подвигов перед лицом закона и римских магистратов. А в тех краях единственным благородным человеком был сын Марка Туллия Цицерона.
Я положил ладонь на грудь Адада. Хотя он и замышлял меня убить, предприимчивость этого человека мне нравилась.
– Ты хороший суфет для твоих людей, и добыл немало зверей и без моей помощи, – сказал я. – А кроме того, в борьбе с этим существом, кем бы оно ни было, я тебе ничем помочь не могу.
В нескольких шагах от нас стояла Ситир; как обычно, своего мнения она ничем не выражала, но любой понял бы, что моего решения она не одобряет.
– Не дуйся, – сказал я ей. – Мой отец наградит тебя за то, что ты спасла мне жизнь.
– Мне действительно удалось спасти тебя, но ничего хорошего из этого пока не вышло. Я последовала за тобой сюда вовсе не для того, чтобы ты сейчас отправился обратно.
– Почем я знаю, будь оно все проклято, зачем ты за мной идешь! Объясни мне сама!
– Сейчас мне это неизвестно, но в нужный момент я пойму.
– Браво! – воскликнул я и захлопал в ладоши с язвительным видом. – Впервые с момента нашего знакомства ты обратилась ко мне с речью, в которой больше четырех слов.
Терять с ней время было бесполезно: люди действуют, подчиняясь логическому мышлению, а она следовала логике, переведенной с языка чувств, которую я не понимал.
Куал занял место погибшего накануне носильщика. Я устроился в паланкине, ни с кем не попрощавшись, задернул занавеси, и мы тронулись в путь.
Однако, как только мы оказались за пределами Подковы, я приказал носильщикам остановиться. Нет, уверенность в правильности моего решения меня не покинула. Хочешь знать, Прозерпина, что заставило меня остановиться? Тому было две причины. И первая, и самая главная – мой отец.
