— А ведь ты ее любил, — тихо проговорил фотограф, расширенными зрачками глядя на друга.
— И сейчас люблю, — чуть слышно откликнулся Миша. Поднял голову, посмотрел Власу прямо в глаза и твердо проговорил: — И всегда буду любить.
Влас недоверчиво рассматривал Ригеля, точно видел его в первый раз.
— Так почему же ты ей не открылся? — с недоумением протянул он.
— Что я ей мог дать? — Молодой врач горестно вздохнул. — Да я и ногтя ее не стою! Она такая! Я даже смотреть на нее боялся, какая она красавица.
Влас перестал что-либо понимать. Кто красавица? Дочь генерала? Дородная девица с монгольским лицом в безвкусной полосатой кофте? Воскобойникову даже показалось, что они говорят о разных людях. Чтобы прояснить ситуацию, он выпил еще спирту и уточнил:
— Подожди, друг Ригель. Ты о ком сейчас говоришь? О Раисе Киевне?
— О ней, конечно. — Друг детства неожиданно разозлился. Побагровел и, смерив Власа уничтожающим взглядом, припечатал: — Это из-за тебя она умерла. Если бы ты приехал раньше, мы бы еще днем отвезли ее на мызу, и она была бы жива!
Разозлился и Влас — должно быть, спирт ударил в голову.
— Ага, с чего бы это? — глумливо осведомился он. — Покойники не оживают.
Ригель долго смотрел на Власа, потом вдруг спокойно проговорил:
— Ты просто не знаешь. Отец много лет работал над вытяжкой из медуз, пытаясь получить их регенерирующие способности. И ему это, похоже, удалось. Я делал инъекции папиным препаратом практически сдохшей собаке, и полутруп ожил. Я ночи не спал, с собакой возился. А ты думал — кокаин. Дурак ты, Воскобойников. Если бы ты только приехал пораньше…
— А что же Воробьев? — смутился Влас.
— Разве вы не встретились? — Ригель вскинул на Воскобойникова удивленные глаза. — Воробьев увидел Раису в таком кошмарном состоянии и сразу выбежал следом за тобой.
— Она что-то говорила о том, что согласна ждать сто лет, лишь бы не было дня с Бессоновым. О чем это она? — подозрительно прищурился Влас.
— Так, ерунда, — стушевался Ригель. — Мне было все равно, что ей говорить. Мне было важно, чтобы она не засыпала. Я уговаривал ее подождать, не уходить, я обещал ей сто лет жизни и даже больше. Я обещал ей вечность. Но она все-таки ушла.
Ригель долил в чашку остатки спирта, опрокинул себе в рот и, свернувшись калачиком на кровати, тихонько засопел. Влас поднялся и побрел по коридору к выходу. Он бы тоже заснул на мызе, но кровать была только одна. Ехать в пустую мансарду дома Монитетти было никак невозможно, и Влас отправился к родителям.
