— Одетым завалился! Ни стыда у человека, ни совести! — под аккомпанемент будильника зудело над ухом, Влас открыл глаза.
Мать с ворчанием собирала с пола разбросанные вещи.
— Вот ведь наказание! Вставай, там к тебе пришли.
Влас свесил ноги с кровати и живо поинтересовался:
— Кто же?
— Пиголович твой из полицейского архива, — буркнула матушка.
— Не говорил зачем?
— Мне твои приятели не докладываются!
Заинтригованный, Влас наскоро проделал обязательную сотню атлетических движений, за пару минут покончил с туалетом и побежал на кухню. И застал Соломона Наумовича в совершенно необычном для него виде. Это был уже не нахохлившийся филин, а распустивший перья попугай. Архивариус подобрался, расправил плечи, втянул, насколько возможно, брыли и деликатно вкушал пирожки. Облокотившись на стол и подперев подбородок ладонью, Матрена с материнской нежностью смотрела, как Пиголович опустошает блюдо.
— Вы кушайте, небось не объедите. Я много напекла, глядите сколько, — приговаривала кухарка, похожей на окорок рукой указывая на покрытый чистым полотенцем таз под столом.
— Матрена Васильевна, вы не только ослепительная красавица, вы еще и божественно печете, — тщательно пережевывая последний пирожок и запивая чаем, нахваливал отставной сердцеед.
— Вы еще ее булочек не едали! — подхватил Влас.
— Матрена Васильевна сама как сдобная булочка, — пожирая кухарку глазами, игриво обронил Пиголович. — Так бы и скушал.
Матрена залилась стыдливым румянцем и, закрывшись передником, выбежала из кухни. Соломон Наумович вдруг проделал повергший Власа в немалое удивление кундштюк. Дождавшись, когда кухарка скроется из вида, старик быстро нагнулся под стол и забрал из таза несколько пирожков, припрятав добычу в карман пальто. Заметив изумление в глазах молодого Воскобойников, Пиголович назидательно проговорил:
— Запас провизии не бывает излишним. Никогда не знаешь, как сложится грядущий день.
Влас одобрительно кивнул, неумело наложил горку гречневой каши, сдобрил маслом и, усевшись напротив Пиголовича, принялся за еду.
— Рано утром на Литейном нашли убитой швею из Шереметьевского пассажа, — поигрывая чайной ложечкой, бесцветным голосом сообщил Пиголович. — Софью Макарову.
Каша встала поперек горла, и Влас с надрывом закашлялся. Соломон Наумович услужливо похлопал по спине. Влас справился с дыханием и посмотрел на Пиголовича.
— Как… она умерла?
Архивариус нагнулся, взял из таза еще один пирожок и, откусив, проговорил:
— Стукнули по виску чем-то похожим на кастет.
