Возвращаясь к прерванной мысли, замечу, что это «жаление» самым парадоксальным образом вызывало свирепые «схватки». Однако родить что-нибудь дельное, увы, не получалось. Пример: для берлинского «Нового слова» Сталин был «круглый дурак, сын алкоголика и сумасшедшей»238.
В сущности, вся политическая жизнь эмиграции шла под двумя известными лозунгами: «В борьбе обретешь ты право свое» и «Движение – все, конечная цель – ничто». Только вот «борьба» больше походила на грызню, доносительство, демагогию, где более удачливый подвергался общей травле со стороны других «знатоков» России и русской души. Не избежали этого и младороссы.
Так, проф. Шахматов в 1932 г. находил, что «младороссы слишком много приемлют из современной русской действительности и что это может помешать им преодолеть нынешнее комсомольство»239.
На эти и подобные упреки-обвинения у младороссов был готовый ответ, что «они могут не опасаться заразы. Они привили себя от болезни и она им уже не опасна»240. И поэтому младороссы с особым, надо полагать, злорадством печатали того же Керенского, утверждавшего, что «стоит только сдернуть с искровских литературных юношей их кирилловское облачение, и получится стопроцентный сталинский комсомолец, с его ненавистью к свободе, с его преклонением перед безудержным насилием правящего меньшинства над большинством… зачем же „младороссам в Советском Союзе“ (так именуются в „Искре“ сталинские ударники) менять привычного своего Главного Насильника – Сталина – на нового, выписанного из-за рубежа – Романова?»241 Поэтому ядовитые стрелы бывшего «временнообязанного» не причиняли никакого вреда тем, у кого была мощная прививка, уверенность в правоте своего лидера.
Однако это не спасало младороссов от обвинений в большевизме. На них «вешали всех собак», не только «свои», но и братья-славяне. Так, в 1932 г. после покушения «первого зеленого диктатора» Павла Горгулова на французского президента Пьера Думера в польской и югославской прессе появились сообщения о связи убийцы с младороссами.
Обвинение было совершенно неосновательным уже потому, что в программе Всероссийской национальной крестьянской партии «зеленых» значился пункт о неприятии монархического устройства в будущей свободной от коммунистов России. Были там и такие строки, что «диктаторская крестьянская партия „зеленых^ не допустит существования в России ни одной социалистической и ни одной монархической организации… президентом, т. е. главой Всероссийской национальной республики должен быть тот, кого выберет (через посредство своих партий, а не на улице) весь русский народ, но только русский патриот, отнюдь не коммунист, не еврей, не инородец и не иностранец и не женщина. Если же умышленно или по ошибке президентом государства Российского был избран коммунист, социалист, монархист, еврей, или инородец, или иностранец, или женщина, зеленая партийная армия произведет немедленно насильственный переворот» Как писали младороссы этот «свихнувшийся человек… дошел до идеализации преступления. Он возомнил себя искупителем. Он, дескать, спасет Россию. Выстрел Принципа послужил ему примером… Он верил в спасительность войны… Вышел Горгулов из той больной среды, в которой политическая борьба переплетается с нервным расстройством… Именно с горгуловщиной боролось младоросское движение… Ибо горгуловщина – препятствие на пути к национальному возрождению»242. В сущности, младороссы здесь в очередной раз выставили своих противников как людей, нуждавшихся во врачебном попечении.
В то же время не следует полагать, что все «отцы» и авторитеты в русской эмиграции с насмешкой относились к «детской болезни» молодежи: многие видели в ней силу, с которой надо считаться. Так, Ф. А. Степун – идеолог «Нового Града» призывал эмиграцию подходить к младороссам, взгляды и идеология которых «созвучны эпохе», с достаточной серьезностью. Член Главного совета младороссов генерал Б. И. Чернавин в свою очередь отмечал, что их с «новоградцами» сближает поиск новых форм для новой социальной эпохи и многие предпосылки у них общие243.
В 1936 г. «Бодрость» писала: «Когда эмигрантские горе-„патриоты“ толкуют о „неважности“ территории и готовы под этим предлогом, отдать хоть всю Украину, хоть всю Сибирь, они расписываются в окончательном забвении традиционно-русского понимания государственности… И когда наше поколение предстанет перед судом истории, когда для наших потомков все наши сегодняшние внутренние распри станут историческим воспоминанием, останется последний вопрос, – тот самый, который всякое последующее поколение предъявляет всякому предыдущему: оставили ли мы неумаленной ту землю, на которой совершается историческая судьба нашей нации?»244
