Несколько позже, в 1935 г., в «Бодрости», украшенной цитатой из Мишле «Мир законности кончается там, где кончался в Средние века – на Висле и на Дунае… Если мы признаем Россию – мы признаем холеру, разложение, смерть», младороссы жестко отмечали: «Враги для нас – не расы, не нации, не племена. Враги для нас те, кто презирает нашу историю, нашу культуру, кто зарится на наше достояние, для кого борьба с ленинским наследием есть предлог для борьбы с „гнилой душой Достоевского“». Безусловно, младороссов можно было понять, когда в парижской «La presse» академик Бертран писал: «Пойдем ли мы на поводу у полуазиатской страны, которая для нас, людей древней цивилизации, представляет лишь самое отвратительное варварство и которая побеждена заранее?»216
Должно быть, академик вспомнил калмыков на берегах Сены в Париже, когда «азиатское страшилище» восстанавливало в начале XIX в. легитимность в Европе. Или ему не давали покоя сюжеты о «глупости» русских, жертвующих собой в Великой войне, чтобы помочь своим союзникам?
В ответ на упреки некоторых эмигрантских газет за «нецивилизованное» отношение к «цивилизованным» европейцам и американцам младороссы, подчеркивая хищнический характер их отношений к России, писали: «Ни европейцы, ни американцы не пожелают, да и не смогут помочь нам. Они более или менее вежливо будут выслушивать наши протесты и заклинания, продлевая и совершенствуя свои торговые договоры и контракты с СССР. И наши разъяснения о чудовищности разрушения храма Христа Спасителя приведут разве лишь к тому, что иностранцы поспешат скупить открытки и фотографии разрушаемого собора… Буржуазная Европа и капиталистическая Америка сами вооружают руку, которая заносит над ними меч. Их помощь советской индустриализации – финансовая, промышленная, техническая – помощь деньгами, знаниями, людьми будет продолжаться, пока сами они не будут раздавлены. Каждый успех строительства в СССР, к которому европейцы и американцы приложили руку, есть успех в борьбе против них»217.
Что бы сказали младороссы, узнав о тесном военном сотрудничестве Германии и России? Что благодаря Рапалльскому договору была создана база для советско-немецкого экономического сближения, прежде всего, в области военных технологий. Как пишет С. А. Горлов, этот своеобразный военно-политический союз подпитывали идеи реванша в Германии и мечты о мировой революции в Советской России218.
В установлении необходимых контактов сыграл участник восстания в Германии в 1919 г. – Карл Радек: он был тем «звеном», «через которое стало возможным… наладить отношения между Германией и Россией»219. Главнокомандующий рейхсвером генерал фон Зект еще в 1919 г. настаивал на целесообразности связей Рейхсвера с РККА. В одной из своих книг он писал о том, как он пришел к мысли о необходимости опоры для Германии на Советскую Россию в борьбе за ликвидацию тяжелейших и позорных для его страны условий Версальского договора220. «Первые контакты с этой целью имели место, начиная со второй половины 1919 г. и шли по нескольким каналам: через Радека в Берлине (февраль-декабрь 1919), а после его возвращения в Москву – по линии миссии по делам военнопленных… а также через Энвер-пашу, прибывшего летом 1920 г. из Берлина в Москву с поручением Зекта установить тайные германо-советские связи»221. По мнению Зекта (сентябрь 1922), сотрудничество Берлина с Москвой своей целью ставит для немцев усиление России в экономической, политической и военной сферах, но одновременно такая политика должна укреплять и Германию через создание в стране Советов военной промышленности, столь необходимой возможному будущему союзнику Берлина222.
В начале 1921 г. в Германии для сотрудничества в военно-промышленной сфере была образована «Особая группа Р» («Sonder-gruppe R» R – Rusland, Россия) во главе с майором Фишером223.
