В ноябре 1922 г. был подписан договор с «Юнкерсом» о производстве металлических самолетов и моторов224. В 1926–1933 гг. на советской территории располагались военно-учебные центры рейхсвера (летная школа в Липецке, танковая школа)225. В 20-е гг. были создали и действовали такие советско-германские предприятия, как авиазавод в Филях, химзавод «Берсаль» по производству отравляющих веществ около Самары, фабрики по производству с помощью Круппа боеприпасов в таких городах, как Златоуст, Тула, Петроград226. Действовала танковая школа в Казани227. Шло сотрудничество и в области организации и реорганизации советского военно-морского флота: строительство подлодок, сторожевиков, торпедных катеров и пр.228. В советских танках Т26, Т28, Т35 были использованы достижения немецкой технической мысли229. В 1932 г. в Германии по приглашению Шляйхера побывала советская делегация во главе с Тухачевским, который был принят и Гинденбургом. «Приход Шляйхера к власти оживил ожидания Москвы относительно улучшения всего комплекса советско-германских отношений… 19 декабря (1932 г. – В. К.) Шляйхер заверил Литвинова „в своей приверженности германорусской дружбе“… Намекая на германских коммунистов, Шляйхер указал на их противоречивое поведение: с одной стороны, они делают вид, что борются против Версальского договора, с другой – они противодействуют любому усилению военной мощи Германии и разглашают это за границей. Литвинов по этому поводу сказал, что он считал бы вполне естественным, если бы с коммунистами в Германии обращались таким же образом, как в России имеют обыкновение обращаться с врагами государства»230. Ситуация коренным образом изменилась после отставки Шляйхера и прихода к власти Гитлера.
«Поддерживать отношения с режимом, выступи (а) вшим с крайних позиций антикоммунизма, антисоветизма и антисемитизма (три „а“ – В. К.) и установившим за короткий срок… террор… Москва не решилась… И, хотя Гитлер в своем правительственном выступлении в рейхстаге 23 марта 1933 г. заявил о своих намерениях „сохранить дружеские отношения с СССР“, а 13 апреля 1933 г. ратифицировал Московский протокол от 24 июня 1931 г. о продлении Берлинского договора о ненападении и нейтралитете, негативное отношение советских лидеров к Гитлеру не изменилось»231. 16 июня 1933 г. министр экономики Германии А. Хугенберг вручил председателю экономической конференции в Лондоне X. Коллинзу меморандум. В нем немецкий финансист «под предлогом преодоления экономического кризиса наряду с требованием вернуть Германии потерянные колонии, потребовал предоставления Германии новых территорий для колонизации» за счет СССР и призвал западные государства положить конец революции, выросшей в России. Этот меморандум отрезал пути возврата к рапалльской политике232. Экспорт Германии в СССР в 1931 г. – 762, 7 млн. марок, в 1934 – 63, 3, в 35 – 39, 3, в 36 – 126, 1, в 37 – 117, 4233. В 1933—34 гг. Радек снова привлекался для урегулирования двусторонних контактов: были и плоды: визит Тухачевского в 1936, продолжение военных поставок в Россию, сотрудничество по линии разведок, НКВД234. Сформировалась основа ВПК в России – завод в Филях, ныне им. Хруничева и другие235. Но можно сказать по иному: создавалась промышленная база для расширения революционного пространства.
«Многие „общественники“ оказавшиеся в эмиграции, затаили в себе злобу против своей нации. Да и затаили ли? Те, которые раньше твердили о народе-богоносце, теперь кричат об осатаневшем народе. Те, которые сокрушались о темноте народа при царизме, теперь плачут над народом, порабощенным большевизмом. И если в 1905 году были интеллигенты, приветствовавшие японского микадо с победой при Цусиме, то теперь есть такие интеллигенты, которые годами взывали к иностранцам, чтобы те поставили Россию на колени. Эмиграция рассеялась по белому свету и настроилась погребально. Она считает Россию кладбищем прошлого, в то время как сама Россия признает себя колыбелью будущего»236.
Да, у эмигрантов-интеллектуалов, или желавших казаться таковыми, интеллигентское «жаление» России стало, в сущности, врожденной чертой со времен шестидесятников, чей опыт был перенят через сотню лет. Правда, результат был один – о нем все знают. Немного об интеллигенции. Наиболее ярко прошлись по ее адресу в 1933 г. в «России и славянстве». «Надо сказать, – писал Цуриков, – что „интеллигент* и интеллигентный человек не синонимы. С исчерпывающей ясностью это было показано еще 25 лет тому назад П. Б. Струве в „Вехах“. Не всегда „интеллигенты“ являлись интеллигентными людьми и далеко не все интеллигентные люди являлись „интеллигентами“. Например, Столыпин был человеком в полной мере интеллигентным, но „интеллигентом“ не был ни в коей мере; а убивший его Багров, хотя и был интеллигентом, но интеллигентность его можно оспаривать»237.
