В эту секунду я понял, что не могу больше сделать ни вдоха. Мои глаза распахнулись, застывая где-то в чёрной дыре. Пальцы сжимают одеяло. Из недр глотки вырывается лишённый всякой пользы полу-хрип полу-вдох. Майкрофт вскакивает. Я же падаю на подушку. Тело колотит дрожь. Слишком частые сокращения изводят мышцы.
Кто-то нависает надо мной, тыкая в лицо какой-то штуковиной. Мои глаза медленно закрываются.
Когда первая порция воздуха наконец-то проникает в мои лёгкие, они начинают гореть. Мысли ни на что не похожи. Всё вокруг — нечто непостижимое.
Я в третий или чёрт знает в какой уже раз выныриваю из забытья. Моё местонахождение не поменялось, но рядом уже не было ни медбратьев, ни Майкрофта. Браслет по прежнему находился на моём запястье. Металл успел нагреться. Я перевернулся на бок и уставился на блестящую вещицу. Пошёл, пошёл, пошёл ты…
Было так тихо, что я на секунду расслабился. Комната была небольшая. Большую часть пространства занимает медицинское оборудование. Ни одного окна, значит, либо я на подземных этажах, либо в невообразимо изолированной тюрьме. Справа находится ещё одна дверь, возможно, она ведёт в туалет.
Я с тоской гляжу на единственный стул, на котором сидел Майкрофт. Мне вдруг становится ужасно одиноко. Слёзы вновь маячат у краёв глаз. Я не знаю день сейчас, иль ночь, не знаю сколько на часах. Знаю лишь, что я дико устал, несмотря на то, что несколько раз вырубался. Но кто знает, может я был всего полчаса от силы в отключке.
Мы не закончили разговор. Что думает Майкрофт о моём признании? Глупо полагать, что мои слова растрогали его. Но я по крайней мере не слукавил. Вспомнить всё, через что я прошёл здесь: Майкрофт всегда был рядом, как старший брат, следил за мной. Как иронично: кажется теперь я ценю его опеку. Особенно потому что такого больше не будет. Мрачные мысли.
Я не хочу больше играть в эти игры.
Не хочу.
Я не хочу здесь оставаться.
Не хочу.
Чувство, как дождь на утро понедельника.
Как нарастающая боль…
Тихо пел я ломаным голосом.
Я в перерождении,
Как солдат на войне,
Я разрушил стены,
Я всё понял,
Я продумал
Своё возрождение{?}[Recovery — James Arthur].
Спустя долго тянущиеся пять минут я решил сомкнуть красные разящие жаром глаза. Как только картинка в голове стала однообразной, тёмной и открытой для фантазий, на ней негативом отобразилась фигура. Этот силуэт, безошибочно мной угаданный, молниеносно побудил меня поднять тяжёлые веки. Я пропал.
Ужасно желая дать телу отдохнуть, я не мог закрыть глаза. Он, казалось мне, на века отпечатался пятном от лампы на внутренней стороне век. Сколько бы раз я не моргал, как долго не смотрел бы на свет, стараясь размыть страшный силуэт бесформенным пятном, он не исчезал. Более — оказываясь в темноте — я сразу ощущал его физическое присутствие. Понятное дело, что у меня крыша поехала. Но вся жестокость душевного недуга в том, что перехитрить собственное сознание чрезвычайно сложно. А иногда и вовсе невозможно.
И у меня не вышло.
Я с ужасом пялился в стену, чувствуя, как смерть держит руку на моём плече.
Я пролежал, не сомкнув глаз, до самого прихода врачей. Их было двое, а так же на подмогу подоспели вчерашние безликие братья по профессии и полицейские. Старшие по званию критически оценили моё состояние и велели младшим вколоть мне морфий.
На вопрос о моём самочувствии я не ответил. За меня говорили мои без пяти минут усохшие глаза.
Осмотрев меня всего, врачи назначили перевязку старых бинтов, а так же всучили какие-то таблетки. Судя по тому, что мой зад по прежнему ныл, к нему даже не притронулись. Возможно, им и в голову это не пришло, что задачу по спасению заднего прохода мне сильно затрудняло. Однако, в моём положении отмалчиваться было бы ошибкой. Поэтому я деликатно объяснил двум строгим штатным дядям, что имеется ещё одно дельце, требующее их внимания. Без каких-либо эмоций и лишних слов они пообещали, что отправят меня на осмотр в специальный кабинет.
Послать меня хотели сразу после перевязки. Пока мне меняли бинты (наручники на это время сняли, я почувствовал себя бешеной собакой), я по одной проглатывал гору таблеток. От них, казалось, лучше не становилось. А может мне плохо больше от душевных терзаний. Как бы там ни было, эти душевные терзания вспыхнули по новой, когда в дверях оказался Майкрофт. Его появление заставило моё тело облиться потом, а сердце бешено колотиться, обещая вскоре замереть навсегда. Я уставился на политика.
Мед братья уже закончили латать меня, поэтому через минуту, в комнате остался только я и Британское правительство. (Наручники так и не вернули на место.) Я гадал, пришёл он, чтобы завершить вчерашний разговор или чтобы сообщить, что как только я более мне приду в себя, меня со всеми вещами ждёт отставка.
