Молодость может многое полностью

Зимой особенно тяжело было доставать плотно слежавшееся сено из омёта, занесённого снегом почти до макушки. А в этот год снега было много, бураны заносили дома до окон и до крыш.

В эту суровую зиму 1941–1942 годов первым умер Наум Андреевич.

— «Ох, дождаться бы мне только сынков домой, тогда бы и умирать можно!?» — перед смертью часто горевал он.

— «К весне придут, сколько уж войне тянуться! Вон Лена, эвакуированная, домой на Украину собирается!? — успокаивала его жена — Ты только, отец, ешь, пожалуйста, ведь совсем ничего не стал есть! Скажи мне, что ты хочешь, я приготовлю, принесу?!».

— «Знаешь, что, мать, достань солёненького арбуза, листовой капустки квашенной!» — оживился тот.

И Екатерина послала дочь в погреб. Зоя достала оттуда мочёные в капусте яблоки, обдала их кипятком и подала отцу.

— «Вот так время настало! Глазами бы всё съел, а не могу, желудок не принимает!».

А мать молча отвернулась от него и со слезами на глазах отошла в дальний угол. Но отец увидел это.

— «Мать, ты не плачь! Пусть лучше я умру первым! Не дай бог, ты умрёшь, а я останусь!? Ты сможешь жить с любым нашим ребёнком, а за мной надо ухаживать! Я буду обузой, а ты — помощницей!».

Такие разговоры родителей повергли Зою в уныние. Ведь речь в них шла о смерти, которая бесповоротно надвигалась на их дом всё ближе и зловеще.

Но отец сам, видимо пытаясь как-то разрядить тягостную обстановку, попросил Зою ещё раз перечитать ему письма сынов с фронта.

И вот наступило девятое февраля. День был морозным и метельным. Но к вечеру вдруг выглянуло солнце, встав над Боголюбовской горой и готовясь скрыться за горизонт. Как всегда, ещё засветло, женщины старались переделать все дела на дворе и накормить скотину. Мать с Верой пошли доить корову. А няня Маша уже убралась в доме и подошла к отцу с Верой на руках — в очередной раз поделиться сельскими новостями, сев поближе на кровать больного. Послушать новости подошла к отцу и Зоя.

Наум Андреевич любил слушать няню своей самой младшей дочурки, но сейчас он лежал лицом к стене, дыша тяжело и прерывисто. Ещё час назад он спросил у жены, беспокоясь о младшем сыне, в свои шестнадцать лет наравне с мужиками работавшим в Новосергиевке:

— «А Шура не приехал из обоза? Как долго его нет!?».

И вдруг он издал протяжный испуганный вскрик, и его дыхание остановилось.

Няня Маша истошно закричала:

— «Умер, умер, умер!».

Тут Зоя вскочила на кровать и ухватила отца подмышки, повернув его лицом вверх, приговаривая:

— «Тятя, тятя! Я сейчас тебе сделаю поудобнее! Ты устал так лежать!».

Но из груди отца, глаза которого были плотно закрыты, как при сильной боли, вырвался последний выдох.

В этот же момент вошёл, приехавший из обоза, Саша. Увидев всё это, он закричал и упал в обморок. Шум услышали в хлеву мать с Верой. Бросив ведро с молоком под коровой, они вбежали в комнату, и тоже в крик. И все их стенания слились в один сплошной женский вой.

— «Дочка, пока светло, иди скорей на конюшню, попроси лошадь и поезжай в Балейку — позвони Юле!» — взяла мать себя в руки, после плача начав давать необходимые распоряжения.

Огромный яркий шар солнца ещё не успел закатиться за горизонт, как Зою в розвальнях мчала по шипучей позёмкой дороге в Балейку самая резвая из лошадей. С местной почты она позвонила в пожарную охрану Юле, и вернулась домой.

Высокий и тучный отец уже лежал в своём последнем убранстве на скамейке в переднем углу комнаты. Его лицо оставалось розовощёким, и мать вспомнила, как когда-то он ей говаривал:

— «Мать, я такой сильный, что запросто могу поднять мешок с зерном, овечку, телка, да что угодно! А вот болею. Умру, смотри, не хорони три дня, а то живого схороните!».

Так и получилось, как он хотел, так как три дня бушевал буран.

Собрались все односельчане, кто в эти дни был поблизости. А похоронили его на кургане рядом с Лисьей горой напротив его же дома.

Вскоре, в том же феврале, тяжёлое ранение получил Тимофей.