И Михаила осенило: надо заменить кинжалы! Он достал из-за ремня подаренный ему аксакалом кинжал с ножнами, вынул клинок, а ножны засунул старшине за ремень. Затем с чувством омерзения за своё деяние, брезгливо поморщившись, Михаил воткнул свой крупный клинок в зияющую чернотой глазницу. Но толком ничего не получилось. Клинок был слишком длинен и вызывающе торчал из глазницы, слегка, словно с укоризной, раскачиваясь.
— Нет, так не пойдёт! — решил Сарычев, извлекая и этот клинок, также обтирая его и засовывая в возвращённые на место ножны.
— Ладно, скажу там, наверху, что при падении старшина напоролся глазом на торчащий металлический стержень студебекера, и от этого погиб, и я еле снял труп со стержня.
Чертыхаясь на отсутствие сапог, он обернул свой трофей бинтом из кармана старшины и спрятал за пазуху с мыслью, что потом перепрячет, так как к нему уже возвращался курсант. Вдвоём они обвязали труп верёвкой, и Сарычев дал команду на подъём. Пока труп старшины поднимался вверх, а о возвращении утаённого кинжала на прежнее место речь уже идти не могла, старшего сержанта вновь охватили сомнения.
— Ой, что же я наделал!? Я ведь поступил, как мародёр! Или нет? Ведь это старшина оказался мародёром, а я только забрал у него награбленное! — рассуждал Михаил, которому тут же пришла в голову старая большевистская сентенция времён гражданской войны: «Грабь награбленное!».
Пока он терзался этими мыслями, труп оказался на дороге. Окинув взором ещё раз всё вокруг, старший сержант подсадил курсанта и вскоре сам полез наверх. Там он рассказал Крюкову свою версию случившегося и доказательства этого, иногда поглядывая на одновременно удивлённое, благодарное и чуть настороженное лицо Фомина.
Майор оказался доволен, так как версия и факты, доложенные старшим сержантом Сарычевым, полностью совпадали и не противоречили версии старшего лейтенанта Фомина. Из-за чего отпала необходимость ему самому спускаться в пропасть и рисковать жизнью.
Закончив спасательную операцию, печальные находки и альпинистское снаряжение погрузили в студебекеры, и отбыли к месту дислокации.
По дороге, улучшив момент, Фомин обратился к Сарычеву:
— Фомин никому не скажет про кинжал, боясь разоблачения, и я про него не расскажу, боясь потери кинжала. Полный ажур! А всё-таки, правильно ли я поступил?
— Значит это мне плата, — молча подумал про себя Сарычев, кивая в ответ, — но за что? Может за участие в бесчеловечных действиях?
Позже, уже в Алма-Ате, на лекциях Михаил узнал, что в ходе всей операции «Чечевица» из Чечено-Ингушетии было отправлено 180 эшелонов по 65 вагонов в каждом с общим количеством переселяемых почти в полмиллиона человек. Но сколько из них погибло при переселении?
По приезде в училище Михаил вскоре встретился с Лидией и сделал ей предсвадебный дорогой подарок.
Молодые договорились, что она отдаст эту ценную реликвию на хранение своему мудрому деду-колдуну Ивану Петровичу Осколкову.
Но в следующем, 1945 году, дед-волшебник не углядел за собой и умер летом на полевом стане от запущенного перитонита, а дорогой трофейный кинжал бесследно исчез.
Михаил же эту новость встретил даже с каким-то внутренним облегчением, словно давний тяжёлый груз упал с его плеч. Неправдою добытая реликвия была также неправедно и утрачена. Она пришла из ничего, из небытия, в небытиё и сгинула.
И Михаил сделал вывод, что вещь, на которой кровь другого человека, независимо от причин этого, не может и не должна согревать её нового владельца дальше по жизни.
В начале февраля этого же победного года старшему сержанту Михаилу Наумовичу Сарычеву пришлось участвовать сначала в охране Ялтинской конференции, а во второй половине лета — уже Потсдамской.
Но до этого, 24 июня, на параде Победы в Москве он бросил одно из знамён вермахта к подножию Мавзолея В.И. Ленина.
А на следующий год, как самый опытный из курсантов своего курса, он оказывал содействие в операции спецгруппы НКВД, переодетой в повстанцев, позже, 15 января 1946 года, захватившей в плен одного из руководителей бендеровского подполья Фёдора Воробца («Верещаку»).
Тогда же и там же Михаил участвовал в операции по уничтожению руководителя подполья Волыни Богдана Козака («Смока»), чьи люди пару лет назад обстреляли кортеж генерала Н.Ф. Ватутина, смертельно ранив его.
