По дороге в метро и в электричке они без остановки рассказывали друг другу свои новости и вместе вспоминали совместные дни детства. А уже в Реутове по дороге домой около бывшей восьмилетней школы Платона, им навстречу попалась начальница архива ОГТ Валентина Руссо, с которой он вынужденно поздоровался, хотя днём на работе уже видел её. Та, с якобы всё понимающей улыбкой, ему ответила, с интересом изучая «девушку Кочета».
И в этом Платон не ошибался. Ведь Ирина Витальевна Комарова была девушкой не только симпатичной на лицо, даже строго и величаво красивой, но ещё и стройной, изящной и даже хрупкой. Глядя на неё, эту пушинку хотелось взять на руки и, вместе с нею смеясь, нести её, как ребёнка на одной руке далеко и долго.
Но в большой семье Комаровых она была словно не от мира сего.
Её дворянская манерность, часто переходящая в жеманность, удивляла всю её родню.
Но она была не только симпатична и миловидна, но вместе с тем и холодно неприступна.
Её почти одногодка, другая их двоюродная сестра, Тамара Юрьевна Комарова хоть и не была дурнушкой, но уступала кузине в женской красоте и очаровании, и была проще. Её умеренная симпатичность, характерная для сельской интеллигенции, характеризовала и весь род Комаровых, к коим, однако, причислял себя и Платон.
Ирина же была другой. И вся семья Комаровых следила за ней, видя, как гадкий утёнок постепенно превращается в Белую лебедь.
Они ещё с детства нравились друг другу и оба знали об этом.
Платон всегда был для Иры авторитетом. Она не только симпатизировала ему, но и уважала его, гордилась своим старшим двоюродным братом, не раз хвалясь им перед своими подружками.
Когда они вошли в пустующую квартиру Кочетов, в которой не было даже соседей, Платон, как хозяин, принялся хлопотать с ужином, а Ирина выложила некоторые вещи и пошла в ванную, принять душ с дороги.
— Какая же она ещё и чистюля?! Наверняка перед поездкой помылась! А я помню, как она раньше привередничала с едой и многим брезговала! — вспомнил Кочет, как из-за этого он стал относиться к ней снисходительно.
Но на удивление Ирина в этот раз съела всё, что было в её тарелке.
— Ну, тут-то всё понятно! Она же ехала в Москву без обеда! Вот и проголодалась, худышка!? — предположил он, украдкой искоса заглядывая в декольте её короткого домашнего сарафана.
Выпив чаю, убрав со стола и вымыв посуду, они пошли в комнату Олыпиных смотреть семейный альбом Кочетов. А перед этим Ирина показала Платону свой подарок его матери — тёмно-бардовый альбом для фотографий.
Сидевшая слева от Платона Ирина сама листала альбом, а он комментировал, в этот момент, заглядывая в её декольте. Особенно ему нравилось, когда близорукая девушка чуть наклонялась вперёд, рассматривая очередную фотографию, и её декольте оттопыривалось представляя Кочету небольшие упругие девичьи груди. И Платон стал возбуждаться.
— Так она под сарафаном наверно совсем голая?! Во всяком случае — я вижу — уже без бюстгальтера! — радостно предположил он.
Но его пока несколько остужали её чуть высокомерные, отдающие снобизмом, девичьи комментарии.
Эта её напускная ещё детская надменность действовала сейчас на Платона, как красная тряпка на быка. Ему захотелось сейчас просто опустить кузину на грешную землю — лишить её не только девственности, но и этой самой, так раздражавшей и смешившей его, надменности, причём в какой-нибудь даже унизительной позе. И Платон стал изощряться в её соблазнении.
Он, то со словами «Правильно», гладил её своей левой рукой по волосам, а то, со словами «Молодец», вообще целовал её в темечко.
Гладкость её прямых, русых волос, пахнущих чистотой, белый цвет её веснушчатой на лице кожи, совершенно незагорелое и не загорающее белое тело с синими жилами вен под тонкой, белой, гладкой кожей, излучавшей некоторую синюшность, возбудили самца, как хищника около лёгкой и беззащитной добычи.
Ирина это почувствовала и обрадовалась. Ибо она ещё с детства всегда мечтала приехать в Москву, и ни сколько познакомиться с её достопримечательностями, сколько повидаться с красавчиком двоюродным братцем Платоном. Тогда ей снова хотелось неотрывно любоваться его красивыми, добрыми и лучистыми голубыми глазами, ощущать крепость его тёплых жилистых, почти мужских рук, пытаться разглядеть через штаны, а ещё лучше через трусы, очертания его уже мужского достоинства.
