Об этом он и сказал Эрике. Я не понимал, стоя тогда у двери, и подслушивая, почему Гарри придал такое значение своему поступку, пока не узнал всей правды… О, Боже мой, мистер Малик, как трудно мне становится говорить! Луи оказался слишком доверчив. Он поверил дьяволу, сатане, о! Этому нет слов! Бедный, бедный Луи… Он буквально сам подвел себя под плаху…
- Я ужасно себя чувствую. Мне кажется, что из моего тела вышли все силы, все соки. Я не чувствую себя, как живой человек. Я смотрю на свои руки, на свое лицо в зеркале – и дивлюсь. Неужели это я? Неужели я до сих пор еще красив? – продолжал говорить Гарри, и заглянув в щелку, боясь быть пойманным с поличным, я увидел, что он сидит на краю кровати, сложив руки перед лицом в молитвенно жесте. Свет от свечи робко выхватывает его фигуру из мрака, черные волосы падают на лицо, оставляя открытыми лишь глаза, которые кажутся черными, неживыми, стеклянными. Они смотрят неровно, хищно, норовя заглянуть прямо в душу и утащить ее за собой прямиком в Ад. Эрика сидела на полу, подле него, я видел ее шею, спину, тонкую талию в черном, траурном платье. Голова с ровной линией пробора была чуть склонена вперед – она явно боялась смотреть Гарри в лицо. Казалось, одно неровное движение с ее стороны, один неправильный вздох – и он бы пнул ее ногой, как собаку, он бы избил ее до полусмерти! О, он любил ее. Любил так, что готов был убить.
- Я смотрю на эти руки, и они мне кажутся чужими. Они слишком бледны и худы, разве всегда они были такими? Разве были она такими, когда я обнимал сотню девушек? Не помню. Я не помню. Я не помню, что я делал пару часов назад. Помню только, что сказал Луи… Он, наверное, уже там… Наверное, он еще счастлив… Он тот еще грешник… Боже, Боже, я ничего не помню. Я даже не помню, чтобы эти руки принадлежали мне.
Гарри вытянул вперед руки и принялся смотреть на них, но он явно не видел этих бледных, длинных, прямых пальцев, которые растопырил прямо перед своим лицом.
Эрика молчала. Я видел, что она водит рукой по полу, вырисовывая какие-то буквы. Мне стало жутко, они оба были как сумасшедшие – обезумевший кукловод и его молчаливая кукла! Но я не мог отойти от двери.
Гарри продолжал:
- Я знаю, что Вы меня боитесь. Знаю, что кажусь Вам чернее самого ада, но я ведь… Я ведь просто хотел любви. Я хотел любви, понимаете? – голос Гарри стал почти обычным, тем, каким он всегда разговаривал, только звучал чуть тише и чуть более хрипло, - а она никогда меня не любила. А я ведь был единственным сыном, я знаю, они ждали меня… Но что я мог поделать, если я не был так умен как Лиам? И так талантлив как Луи? Что, если я был просто их сыном и любил их больше всего на свете?! Почему они не могли любить меня, как своего ребенка, а не за что-то?! За просто так, потому что я – часть их крови и плоти, я – их ребенок! Да, пусть я не обладаю таким интеллектом, как Лиам, не играю в театре, как Луи, не вызываю слез и восторгов восхищения у других дамочек своим характером, как Найл! Но я ведь их сын! Почему она меня не любила? Почему ты меня не любишь?! Неужели я настолько ужасен?! Неужели… Я был рожден для того, чтобы моя любовь переросла в ненависть?! Которая может стереть с лица земли весь этот чертов дом?! Ну! Скажи мне!
- Ваша мать… Она Вас любила. Я уверена, любила, просто Вы думали…
- А плевать я хотел, что она меня любила, и как, если я этого не чувствовал! Всю жизнь она говорила мне брать пример с моих братьев. «Лиам такой умный, Луи такой талантливый, Найл такой хороший – почему бы и тебе не стать таким?» А почему бы тебе, мама, не полюбить меня таким, какой я есть?! Неумного, неталантливого, нехорошего, а просто меня, родного меня?! Почему ребенок должен заслужить любовь родителей, если он – ребенок?!
Я увидел, как Эрика робко положила руку на колено Гарри. Тот дернулся, как от ожога, и девушка смиренно убрала руку. О, как ей хотелось сейчас обнять его, приласкать, как заботливая мать и поцелуями выбить из него всю боль и всю черноту, что накопилась за столько лет!
- Отстань от меня, мне не нужна твоя жалость. Я просто хочу знать, чем они лучше меня? Грешники, которые слишком плохо играют роль святош. Ну, ничего, я еще докажу, еще все узнают, что я, я, единственный в своем роде Стайлс, который не запятнал свое имя позором и оказался главным наследником! Они меня еще узнают! И ты тоже! Ну, чего ты молчишь? – горестно воскликнул Гарри, освобождая в этом вскрике легкие от всего кислорода, - ведь ты тоже… Не принадлежишь мне. Мне ничего не принадлежит в этом доме. Я единственный наследник, но ничего не имею. Даже ты, - он посмотрел на Эрику, беря ее за подбородок, осторожно, словно касался змеи, - не принадлежишь мне.
- Если бы Вы были другим, если бы так не пугали меня, я была бы только рада принадлежать Вам. Но я боюсь Вас сильнее, чем люблю, - тихо ответила Эрика, и Гарри засмеялся, отпуская из своих пальцев ее лицо.
