Эксперты выделяют пять причин венесуэльского дефолта. Речь про сокращение цен на нефть, значительный объем социальных дотаций, не менее крутые расходы на повышение имиджа власти, отсутствие реформ и большую задолженность по кредитам. Разве все это мимо России? Разве у нас не кормится от казны 30 млн бюджетников? Разве их представительство в отдельных регионах не доходит до 85 % населения и они не съедают три четверти областных бюджетов? Разве две трети регионов в России не являются банкротами, которые существуют благодаря федеральным подачкам? Разве власть не пускает нам пыль в глаза постоянным переодеванием силовиков, военными парадами и мегапроектами сомнительной эффективности, обогащающими за счет казны «королей госзаказа»? Разве после принятия Трудового, Земельного и Налогового кодексов в 2001–2002 гг. в стране произошло что-нибудь похожее на экономические реформы?
«Ресурсное проклятие» может проявиться по-разному. «Голландской болезнью» его стали называть после 1959 г., когда он поразил одну из самых развитых экономик мира. Под Гронингеном на севере Нидерландов открыли крупное газовое месторождение к неописуемой радости местных жителей. Но по мере роста добычи в регионе росли цены, а инвесторы перестали замечать местную промышленность. Зачем, если есть газ?
Приток иностранной валюты разогрел курс гульдена, соответственно, у голландских предприятий выросли издержки. Начались массовые увольнения работников. Экономисты констатировали, что в долгосрочной перспективе «голландская болезнь» приводит к перемещению ресурсов из обрабатывающего сектора в сырьевой и сервисный, которые создают меньшую величину добавленной стоимости. Причем наиболее мощное негативное влияние «проклятие» оказывает на экономику тех стран, которые располагают достаточно развитыми промышленностью и сельским хозяйством.
В то же время США добывают не меньше ресурсов, чем Россия, а признаков «голландской болезни» у них нет. Потому что при инновационной экономике технологии, как минимум, не хуже нефти формируют добавленную стоимость. Себестоимость производства айфона меньше 100 долларов, а его оптовая цена в пять раз дороже – такой прирост дает экономика знаний. Экспорт лекарств из Швейцарии по стоимости превосходит российский экспорт нефти: 94 и 93 млрд долларов соответственно[4].
Или вот такой разрез: Норвегия разумно и ответственно распоряжается нефтяными доходами, а ее стабфонд перевалил за триллион долларов. Но «проклятие» проявилось в политической неразберихе: ни одно коалиционное правительство за 20 лет не переизбралось на второй срок. Потому что любой оппонент такого правительства получает в руки термоядерное оружие: мол, посмотрите, сидят на мешках с деньгами, а проблемы народа не решают. Тысячи благополучных норвежцев не понимают азов экономики: в их стране и так самые высокие цены в Европе, а если открыть валютные закрома, то они вообще улетят в космос.
Ведь суть «голландской болезни» в том, что если в стране много нефти, то какой смысл инвестировать в производство телевизоров? Проще открыть завод в Китае и нанять рабочих в пять раз дешевле. В стране, где власть получила доступ к нефтегазовой ренте, она может сломать демократическое устройство – купить парламент, силовиков, судей. Нет необходимости налаживать диалог с обществом, пускать в политику кого-то чужого, с кем-то договариваться – правь, как душа пожелает. В конце 1960-х экономика СССР зашла в такой тупик, что политбюро готовилось разрешить премьеру Алексею Косыгину запустить «новый НЭП». Но тут нашли богатейшую тюменскую нефть, и надобность в диалоге со своим народом отпала[5]. Получилось то самое молоко без коровы – деньги в бюджете есть, а условий для нормального развития нет.
Еще в начале XX века считалось, что развитие страны обусловлено принадлежностью к великим нациям. Но опыт Германии, разделенной на ГДР и ФРГ, показал, что один и тот же народ, помещенный в системы с различным набором институтов, будет выдавать совершенно непохожие результаты. К моменту крушения Берлинской стены, западный немец зарабатывал больше восточного в 6–7 раз. А ведь стена простояла всего-то 28 лет! Ныне разница в доходах двух корейцев из Сеула и Пхеньяна еще более значительна – в 20 раз. Хотя народ разделен не так уж давно – с 1950-х годов. Нужны ли еще аргументы, чтобы показать важность законов и отношений? И чем рискует страна, где у людей нет стимула копить и инвестировать, а производство товаров регулируется не их потребностями, а Госпланом?
