Молот Тора полностью

– Видите: туман раздвинулся и за островом, на том берегу, – наш лонгхюс, длинный дом?

Трулль посмотрел в ту сторону, куда смотрел Сокольцев, и удивился:

– Не фига он не раздвинулся!.. И наша база совсем в другой стороне. Отсюда ее не может быть видно…

Митя внимательно глянул на Александра, потом – подозрительно в сторону острова, затем – снова на Трулля и согласился:

– Может быть, показалось. – И после короткой паузы: – Я, как и вы, много читал. С детства читал взрослые книги, не только художественные сочинения, но и научные. Древняя Греция, Древний Рим, эпоха викингов меня тоже интересовали. Читал я очень медленно. Мог несколько часов провести за одной страницей. Потому что задумывался. И очень любил слушать музыку. Меня даже хотели отдать учиться в специальную музыкальную школу. Отец объяснял маме, что музыка увеличивает пластичность мозга, обогащает нейронные связи. В школу меня, слава богу, не приняли якобы из-за полного отсутствия музыкального слуха. На самом же деле слух у меня был почти абсолютный. Если взять на рояле ноту, я ее тут же отгадывал. У меня просто петь не получалось. И повторяю: очень любил слушать музыку. Особенно – оперы. Они заставляли меня представлять себе, скажем, Германна из «Пиковой дамы», или Риголетто, или Демона. Я их не просто себе представлял – я ставил себя на их место или переносил их в себя. По-латыни «перемещение, перенесение» будет translatio. Отсюда и английское translate. И немецкое uebersetzen из той же оперы. Так я либо транслировал, либо транслировался. А однажды мне вдруг подумалось: почему бы не попробовать так же переводить окружающих людей. Может быть, они совсем не такие чужие, какими мне кажутся. Может быть, с помощью того, что я назвал переводом, я смогу с ними ближе познакомиться. Я стал внимательно наблюдать за ними: за их поведением, за их выражениями лица, за их вроде бы случайными репликами и восклицаниями. Я их ни о чем не расспрашивал. Я, как и вы, рано понял, что человек часто думает одно, а говорит другое. И часто не потому, что не хочет, а потому, что не может этого сказать. Или даже хочет признаться, но у него само собой говорится другое, иногда прямо противоположное. Но если перевести то, о чем человек умалчивает, то есть приглядеться, прислушаться, причувствоваться к нему, то много можно узнать неожиданного. Особенно интересно мне было переводить учителей. Прежде всего я понял, что большинство из них в школу пришли, чтобы зарабатывать деньги для себя и для своей семьи, если она у них была. А мы для них были лишь материалом. И много другого любопытного я узнал про учителей и одноклассников. Я к ним тоже прицеливался. Но тут между нами разница. Вы ищете у людей болевые точки. А я чем глубже я их транслировал, тем сочувственнее к ним относился. Мне даже стыдно иногда становилось. Мне думалось: они ведь тоже не знают, кто они и для чего, и некоторые, похоже, совсем запутались и потерялись.

Митя снова стал смотреть в сторону острова.

– Вы меня не совсем правильно поняли, – возразил Александр. – Я не говорил, что ищу у людей болевые точки. Я говорил…

– Погодите! – перебил его Сокольцев. – Вон, видите, у острова в воде отразилась собака.

Трулль посмотрел на реку и обиженно произнес:

– Никакой собаки не вижу… Вижу туман над островом, густой и плотный… Вам опять померещилось.

Дмитрий Аркадьевич некоторое время недоверчиво молчал. А потом удивленно: