– Я тоже долго не понимал. А потом понял: родным мне человеком был мой отец, – продолжал Дмитрий Аркадьевич, иногда теперь все-таки делая короткие паузы. – Я его редко видел, потому что он редко приезжал к нам в Ленинград. Но меня всегда к нему радостно тянуло. Мне рассказывали, что, когда в младенчестве отец брал меня на руки, я тут же успокаивался и засыпал… У меня теплело на душе задолго до папиного приезда. А в день его появления я становился у окна и часами мог ждать, когда его фигура появится со стороны Невы. Мама ревновала и обижалась. А я еще сильнее чувствовал, что она меня совершенно не понимает. Как можно не ждать такого замечательного человека?! У него была такая родная улыбка и все время грустные глаза. Он звал меня Димка, а не Митя, как остальные. И, когда он так называл меня родным своим голосом, я уже не сомневался, что это и есть мое настоящее имя. Однажды он привез мне в подарок ботинки. Они были на размер или даже на два меньше того, что я носил. Но я их с себя не снимал. И, пока папа не уехал, они мне как будто даже не жали. Не знаю, как Фрейд назвал бы этот комплекс. Но он был прямой противоположностью Эдипову… При этом отец почти совсем не обращал на меня внимания. Я хочу сказать, по своей воле, а не тогда, когда мама велела ему гулять со мной или я приставал к нему со своими вопросами. Зато на любой из моих вопросов он запросто отвечал. Я, например, спросил его: «кто я?» И он мне серьезно ответил: «Это ты сам должен решить. Никто за тебя на этот вопрос не ответит». Я как-то подвел его к зеркалу и спросил, почему мое отражение кажется мне чужим. Он тут же откликнулся: «Потому что ты леворукий, а этот, который на тебя смотрит, правша. У него все иначе устроено. Но тебе лучше с ним подружиться. Так тебе будет спокойнее». Кто, кроме него, мог так мне объяснить? Однажды я набрался храбрости и спросил: «Почему ты так редко к нам приезжаешь?» Глаза у отца еще сильнее погрустнели, а улыбка стала еще ласковее. «Потому что, чем реже ты видишь близких тебе людей, тем сильнее радуешься, когда с ними встречаешься»… Он так замечательно рассказывал про дельфинов, что мне самому захотелось стать дельфином, чтобы отец меня изучал. В другой раз он рассказал про собаку, которая, дойдя до перекрестка, оборачивалась и, глядя на хозяина, понимала, куда тот хочет повернуть, налево или направо. И мне захотелось стать такой же собакой, чтобы без слов и без жестов понимать людей, особенно папу. Он объяснял, что мы почти ничего не знаем об окружающей жизни. Мы считаем себя самыми умными. А, например, одуванчики, если их скосить, потом снова вырастут и совсем крохотными. Потому что им нужно продолжить свой род. А тут какой-то идиот сверху ходит и косит. Он это не мне, а маме рассказывал. Но мама его невнимательно слушала.
– Когда она заставляла его обращать на меня внимание, он всегда был на моей стороне, – рассказывал Сокольцев. – Именно он, как я уже говорил, мои приступы объявил каталепсией и запретил таскать меня по врачам. Когда мама жаловалась, что я расту «неконтактным» ребенком, папа ей возразил: «Главное, чтобы он с самим собой был в контакте». Когда мама огорчалась, что, несмотря на мои способности, по некоторым предметам у меня плохие оценки, отец обрадовался: «Чудесно! Из круглых отличников интересные люди не вырастают». – «Тебе легко говорить: приедешь, уедешь. А как мне Митьку воспитывать?» – однажды рассердилась мама и отправила папу в школу к учителям. Он сразу зашел к директору. И целый час читал ему лекцию о детском сознании вообще и о психических особенностях леворуких в частности. О том, что чуть ли не большинство выдающихся политиков, ученых, писателей, художников и композиторов были левшами; об их автономно работающих больших полушариях мозга; об их «вечной детскости»; об опасности их переучивания, ведущего к острым неврозам и другим психосоматическим заболеваниям. Директор был человеком понимающим. Он собрал педсовет и, судя по всему, как умел, пересказал отцовскую лекцию. Во всяком случае, не только мне, но и другим школьным левшам разрешили писать левой рукой. Отец же, вернувшись домой, заявил маме, что один из самых простых способов стать врагом своему ребенку – быть на стороне школы в конфликтах…
– Вы случайно не видите: на острове кто-то тоже разжег костер? – вдруг сам себя прервал Дмитрий Аркадьевич, отворачиваясь к реке.
Трулль только стрельнул глазами и ответил:
–
– Но в тумане что-то светится и сверкает. А в воде, возле берега, если приглядеться, даже языки пламени отражаются.
Александр ласково улыбнулся и, вовсе не глянув в ту сторону, сообщил:
– В воде я тоже ничего не вижу… Даже,
Трулль встал и отправился за хворостом для костерка. А Сокольцев принялся кашлять.
Трулль так быстро вернулся назад с охапкой хвороста, словно и не отлучался. Бросив сучья в огонь, Александр признался:
– Честно говоря, ваше отношение к отцу меня как раз не удивляет. Меня удивили, скорее…
