– Да, наверное, не собака, а пень какой-то… Но очень похожий на собаку… Самого пня действительно не видно… Но отражение в воде очень четкое… И несколько камней отразились. Те, которые на острове у самого берега. – И, обернувшись к Александру, снова без перерывов между фразами: – Теперь, наверно, придется о родителях рассказать. И не потому, что вы о них спросили. Мы жили близко к Неве, в самом начале Второй линии. Одно из наших окон выходило на Соловьевский садик. Так он тогда назывался. Мама преподавала английский язык в Ленинградском университете. Она была кандидатом наук и очень хорошим преподавателем. Звали ее Елена Дмитриевна. Она настояла, чтобы меня назвали Дмитрием в честь моего деда, мурфар, как говорят шведы. А папа хотел назвать меня Станиславом, в честь фарфар, своего отца. Того в тридцать седьмом году расстреляли в Большой доме как врага народа. Отец, как я уже упоминал, был ученым – физиологом, очень широкого профиля. Когда мне было четыре года, его пригласили в Москву, в научный институт, о котором отец мечтал чуть ли не со школьной скамьи. В отличие от меня, он с детства знал, кто, зачем и где он. Наука для папы была на первом месте. Для мамы же в Москве не было ни работы, ни квартиры. Так что отец уехал работать в Москву, а мы с мамой остались жить в Ленинграде. У мамы были приятный голос, правильная речь, приветливые глаза. Со мной она часто бывала ласковой и нежной. Но она ласкала меня тогда, когда мне это было не нужно, а когда мне хотелось, чтобы мама меня приласкала, прижала к себе, она этого никогда не чувствовала. Она обо мне заботилась. Вернее, о моем здоровье и образовании. Она готовила меня к школе. Я от природы левша. И мама учила меня писать правой рукой. Она объясняла, что в школе мне все равно не разрешат быть левшой и лучше заранее к этому приготовиться. Она первой заставила меня быть чужим для себя. Когда я пошел в школу, она всегда была на стороне учителей. Читать я научился чуть ли не раньше, чем правильно говорить. Одной из самых любимых моих детских книг был «Золотой ключик». Из этой замечательной книги я понял, что нельзя позволять другим придумывать тебе жизнь. Папа Карло хотел создать идеального мальчика, а получился длинноносый шалун. Папа Карло отправил его в школу, чтобы тот стал «как все приличные дети». Но Буратино не пошел в школу, продал азбуку, отыскал золотой ключик и удрал наконец из лживой и злой реальности в прекрасный и радостный мир. Некоторое время я надеялся, что мне тоже когда-нибудь удастся. Что я туда заберу с собой маму, и она начнет меня понимать. Но ключика я не находил, и мама от меня все больше и больше отдалялась. Самая близкая становилась самой чужой. Мы оба это чувствовали. Мама однажды, когда мы с ней завтракали, сказала: «Митя, ты сидишь рядом, ешь кашу, пьешь чай, но тебя со мной нет». Мне самому иногда казалось, что если мама выйдет в другую комнату, а я потом за ней туда же войду, то мамы там не окажется. Странное и очень тоскливое ощущение. В школе, среди совершенно чужих людей, я никогда себя таким одиноким не чувствовал. – Тут Сокольцев сделал большую паузу и прибавил: – Боюсь, Саша, вам меня не понять.
Митя прищурился. От этого взгляд его стал острым.
– Ведь не понять? – строго переспросил Сокольцев.
Трулль поежился и ответил:
– Ну, почему же… – И тут же тряхнул головой и решительно: – Нет, не понять, Дмитрий Аркадьевич.
