– Я эти нейроны, еще не зная о них, пытался сберечь, – еще сбивчивее продолжал Митя. – Чтобы совсем чужим для себя не стать, надо было играть в их театр. Но маску придумать и надеть свою собственную. Я уже ко второму классу ее изобрел – мальчик вежливый, покорный, но в своей покорности странный и, если надо, даже больной. Я, например, носил с собой градусник и научился повышать себе температуру, когда от меня требовали что-то совсем противное моему «я». Когда меня принимали в октябрята, я прямо с линейки убежал в медпункт и там просидел до конца церемонии. Меня, правда, потом все равно приняли. Но реноме «странного и больного» я себе заработал. И продолжал его поддерживать и в Москве, куда мы потом переехали. Я мог надолго задуматься, и меня не трогали. Мог отпроситься и выйти из класса. Мог вообще не прийти в школу. Меня, как и вас, манили дороги и
Митя замолчал.
– Интересно, где вы жили в Ленинграде? – спросил Трулль.
– Тут вы спросите, как к этому странному мальчику относились его одноклассники? – ответил Дмитрий Аркадьевич. – По-разному. И надо учесть еще одну странность. Тому, кто ко мне хорошо относился, начинало везти. Поначалу со мной мало кто хотел сидеть за одной партой. Подсадили какого-то недотепу. Через год он стал отличником. И очень не везло тем, кто пытался меня обижать. Как в вашем рассказе. Но за вас заступались ребята. А за меня – будто внешние силы. На это постепенно обратили внимание и старались это учитывать или использовать. Не думаю, что ко мне стали испытывать теплые чувства. Но откровенно обижать не решались. Особенно после того, как учительница химии накричала на меня, выгнала из класса и на том же уроке пролила на себя кислоту. Я тоже для себя сделал вывод и старался не обижаться на тех, кто меня иногда обижал. Я боялся, что с ними может что-то плохое случиться. И старался быть ближе к тем, кому не везло. Когда мама рожала мою сестренку, я улизнул из дома и целую ночь ходил вокруг больницы. Роды прошли благополучно. Хотя врачи боялись и маму запугивали. Но я-то знал, что все кончится замечательно, если я буду рядом. Лет с пяти у меня появилось предчувствие, которое мне предсказывало, иногда наяву, иногда во сне. Я к этим предчувствиям привык и не удивлялся. Иногда некоторым своим одноклассникам подсказывал и помогал.
– В Ленинграде я жил на Васильевском острове, на Второй линии, – неожиданно объявил Дмитрий Аркадьевич.
– Да что вы?! – радостно воскликнул Ведущий. – Там отец мой жил в детстве! А вы где жили? Ближе к Неве?
– Как я учился, спросите вы, – продолжал Митя, повернувшись к реке. – Ни один из школьных предметов меня особенно не интересовал. Мои успехи или неуспехи зависели от того, как ко мне относился тот или иной учитель. Например, в Ленинграде ко мне с пониманием отнеслась учительница математики. И я стал у нее лучшим учеником. Она мне давала решать задачи для старших классов. Я с ней даже стал счетчиком: мог в уме умножать и делить большие числа и тем более складывать и вычитать. Она расспрашивала, как это у меня получается. А я не мог объяснить. Кто-то как будто предлагал мне решение. И мне становилось красиво и ясно. Учитель по физике тоже меня привечал. Как ваш Дядя Коля. Но он надо мной иногда подшучивал. И потому по физике я меньше продвинулся, чем по алгебре и геометрии. Намного хуже у меня было по гуманитарным предметам. Меня там не понимали и я их понять не мог. В обществоведении я не понимал само название предмета. Мне думалось: я о себе самом ничего не знаю, а как я могу что-то знать об обществе? Учительница литературы, как мне казалось, просто меня боялась: вдруг я спрошу что-нибудь не то и она на это «не то» не сможет правильно ответить. Так было в Ленинграде. А когда мы переехали в Москву, все поменялось местами. Учителя точных наук ко мне настроились настороженно. И мне перестало быть красиво, когда я решал сложные задачи. Развлекаться с большими цифрами я тоже разучился. Зато я сошелся с литератором. Он был смешным человеком. Все над ним подтрунивали. Но ему можно было задавать любые вопросы. И его интересовало мое мнение, а не пересказ того, что написано в учебнике. То есть, как вы, наверное, поняли, оценки, которые я будто ставил своим учителям, потом возвращались ко мне.
Глядя в сторону островка, Сокольцев вдруг заявил:
– Не знал, что мы так близко от нашей базы.
– Не понял вас, – признался Саша.
