Молот Тора полностью

Митя замешкался. И Трулль подсказал:

– Медитировать.

– Спасибо, но не подходит. Медитация у буддистов – это уход в пустоту. А у меня происходило, наоборот, расширение и наполнение, своего рода греческая плерома. Я эти состояния стал называть задумываниями. Потому что они всегда были за. Или над. По-немецки «задуматься» будет юберлейген зихь. Если буквально перевести: надложить себя. Я как бы надкладывал себя. Вы, Саша, с детства прицеливались к другим людям, ваше третье правило. Я же с детства…

– Мое третье правило?! Ну, вы даете! – не сдержался Трулль. – Я и не знал, что вы меня так внимательно слушали! Мне казалось, вы о чем-то своем думали.

– Я же с детства прицеливался к себе, – повторил Митя, – к тому, который настоящий, не чужой, духовный, а не телесный. Эти слова-термины я позже выучил. Но с раннего детства инстинктивно различал, где чужое во мне. И от него старался убежать. Лучше всего мне это удавалось, когда у меня случалось то, что никто из врачей не мог определить. Я вдруг обмирал и ни на что и ни на кого не реагировал. Эти приступы длились не более получаса и всегда случались в безопасной для меня обстановке, когда ничто мне не угрожало. Например, дома или в школе во время урока. По маминым расчетам, первый раз это произошло, когда я в годовалом возрасте смотрел на жирафа. Когда приступы несколько раз повторились, мама стала показывать меня врачам. Но те ничего не могли ей сказать – ведь они этих моих состояний не наблюдали. А мой ученый отец назвал эти приступы каталепсией и велел оставить меня в покое. Якобы, нечто очень похожее наблюдалось у Сократа и ничуть не мешало ему быть мудрейшим из греков. Приступы эти были крайне редкими. Но во время них, я помню, мне лучше всего удавалось убежать от чужого себя к себе настоящему, интересному, свободному, если хотите, бескрайнему. Это я сейчас так красиво могу выразиться. А тогда, вернувшись из своих путешествий, как я их называл, и слыша мамины восклицания: «боже, когда это кончится?» – я думал: «Господи, сделай так, чтобы это никогда не кончалось!»

Глаза у Сокольцева из серых стали бесцветными и будто прозрачными. Пристально глядя на Сашу, Митя сказал:

– Найти себя я пока не мог. Но очень хотелось защитить себя от чужих. Особенно в школе. Здесь все было чужое: и люди, и стены, и даже дорога, по которой меня водили или я сам шел. В школе все были в масках, и ты вместе с формой и тапочками тоже должен был надеть маску, маску школьника. Потому что им надо, чтобы ты и себе самому стал чужим. Тогда ты перестанешь замечать, что вокруг все чужие и как автоматы. По звонку вошел и по звонку вышел. Встал, когда тебя вызовут. Отвечать будешь то, что от тебя ожидают услышать. Отец мне потом объяснил: голландские ученые пришли к выводу, что примерно восемьдесят процентов наших действий мы совершаем как автоматы. Этому в школе учат. Как они говорят, делают из нас людей. А я не хотел, чтобы они из меня людей делали. Я хотел жить, как дельфины. Отец мне однажды рассказал, как эти замечательные животные без всяких слов общаются между собой. Как им не нравится, когда к ним прикасаются. Как нежно они относятся к человеческим детям. Как они их лечат, особенно тех, которых люди считают странными. Чтобы мне не мешали думать. Я чувствовал, что, впихивая в меня свои знания, они что-то очень важное у меня отнимают. Они засоряют тот чудесный канал, который иногда для меня открывается. Отец мне потом объяснил: образование убивает у ребенка почти половину нейронов. Детский мозг ищет свой особый режим работы, а его забивают чужой информацией.