– Я уже при первой встрече влюбился! Не столько в сеньору Марию, а в самый хрипловатый звук ее голоса, в ее раскатистое, словно рубленное «r», в дробное стаккато ее речи. Мы с ней уже через месяц взлетели по ступенькам испанской грамматики, очень похожей на французскую, и прямо-таки ворвались на сцену Лопе, Педро, Тирсо, Федерико Гарсии! Я их по именам называю, потому что в скором времени они для меня превратились в закадычных друзей, с которыми я отводил душу после занудного заучивания разных институтских ролланов и барбюсов… Через полгода я принялся за Сервантеса и его Ingenioso Hidalgo. Сеньора Гонсалес мне объяснила, что ingenioso можно перевести не только как «хитроумный, изобретательный», но также как «вдохновенный» и «одержимый». Дух этого Ingenioso в меня вселился. И я одержимо отправился в странствие по испанскому языку, вдохновенно преображаясь в истинного кастильца, уважая грамматические правила, но не стесненный ими, в лексических затруднениях призывая на помощь свободное, странствующее по дорогам Испании воображение Великого Идальго. И часто со мной случалось, что я начинал говорить словами, которые вроде бы никогда не встречал до этого и уж точно не выписывал и не заучивал. И когда я так вдохновлялся, все это будто лилось из меня. По ночам мне снились выжженная солнцем Ла-Манча или коварная Барселона, в которых я никогда не бывал. И особенно часто – Толедо Эль Греко! Я иногда просыпался и не знал, кто я на самом-то деле. Dios mio! конечно, испанец! Но, caramba! надо было идти в институт и занудно рассказывать, как Мина уронила платок и следила за тем, поднимет его Жан Кристоф или не поднимет… Но сейчас-то точно должно быть видно, – почтит прошептал Сокольцев и посмотрел на Трулля: – Видите: камни у берега как рампа и в глубине – деревья, раз, два, три, четыре, как будто кто-то скрутил их узлом…
Глядя в прозрачные Митины глаза, Саша восхищенно ответил:
– Я только вас вижу, достопочтенный сеньор странствующий рыцарь! И зовут меня тоже Александр, как вашего преданного оруженосца!
Митя закашлялся.
Когда он откашлялся, Ведущий со смущенным выражением на лице произнес:
– Ради бога, простите профессионального циника. Но меня интересует тот же вопрос, что и вашего батюшку. Вас все-таки выгнали из иняза?
Митя ему просто и почти радостно отвечал:
– Собирались выгнать. По французскому мне «двойку» хотели поставить. А на второй язык, немецкий, я вообще не ходил целый семестр… Должны были выгнать. Но я сам забрал документы.
– И в армию вас, конечно, не забрали? – поинтересовался Трулль.
– Бог миловал.
– Тут опять-таки батюшка посодействовал? – Саша деликатно улыбнулся.
Дмитрий Аркадьевич пожал плечами:
– Я ведь вам рассказывал. У меня ведь с детства была каталепсия. Она, правда, почти совсем прошла. Но в военкомате мне написали – «симптомы двигательного расстройства».
– Ну, ясное дело. – кивнул Телеведущий.
– И, представьте себе, – весело улыбнулся Митя, – как только я ушел из иняза, я тут же принялся за французский. Я словно извинялся перед этим замечательным языком.
– Живо себе представил… И как звали учительницу?
– У меня был учитель, а не учительница. Звали его Анри-Рене-Альбер-Ги де Мопассан. На улице Веснина я закупил чуть ли не полное собрание его сочинений на французском языке – такие изящные книжечки в бумажном переплете, из серии «Livre de poche». Я в них ежедневно радостно погружался, следуя своему методу. Суть в том, что, изучая язык, надо себя как бы перевести, перенести в этот язык, в его излюбленные выражения, в его особое восприятие мира. Чтобы не из ведра лил дождь, а «дождило кошки и собаки», как выразится англичанин. Станиславский называл это «я в предлагаемых обстоятельствах». Я у него свой метод позаимствовал.
– И нигде не работали?
– Вы считаете, что изучить всего Мопассана, – это, по-вашему, не работа? Я только в «Милого друга» и в несколько рассказов не заглядывал, потому что мы их до тошноты зубрили в инязе.
– Конечно, большая работа… Вас родители содержали?
– Мама несколько месяцев, после того как я ушел из иняза, со мной не разговаривала. А отец мне давал переводить на английский свои и чужие статьи. За них я получал гонорары. Меня также привлекали переводчиком-сопровождающим по линии Академии наук. С разными иностранцами я ездил по стране. За это тоже немного платили… И на международных конгрессах я стал подрабатывать. Английский и испанский у меня были в свободном владении. Плюс беглый французский. Необходимую профессиональную лексику я в те годы впитывал в себя, как губка. Меня уже тогда стали ценить и приглашать на высоком научном уровне.
