Молот Тора полностью

Тогда со Змея бросили крючья и стали перепрыгивать. Вестейн и его команда пробивались к знаменосцу, в то время как Хельги и его дружинники расчищали дорогу к Эйрику Бьёрнсону. Ни те, ни другие веринги не свирепствовали, стараясь обезоружить или ранить противника. Это было нелегко сделать, так как викинги на эллиди были отважными и умелыми, хотя и уступали воинам Хельги в доблести и сноровке.

Буйство и смертоубийство началось на носу эллиди, когда туда с Волка поднялись эйнаровы головорезы. Шведы не выдержали натиска и стали прыгать за борт. Некоторые, прыгая, поднимали над собой щит и тонули. Другие прыгали на щит и давали себя схватить тем, кто кружил вокруг на соймах и лойвах.

В это время Вестейну удалось убить знаменосца, а Хельги велел Атли и Олаву с двух сторон зажать щитами Эйрика Бьёрнсона; он не мог больше отбиваться, и его схватили. Как только его люди увидели, что знаменосец убит, а их предводитель захвачен, они побросали оружие и подняли вверх щиты. И Хельги велел своим воинам выстроиться поперек корабля возле мачты, чтобы эйнаровы берсерки не кинулись убивать пленных. Среди них особо неистовствовали и никак не могли уняться Бьёрн Краснощекий, Торлак Ревун, Грим Копченый и Рэв Косой. У Эйнара же лицо стало теперь красным, как кровь, а глаза иссиня-черными под цвет усов. Кетиля Немытого вообще не было видно среди нападающих.

Когда это произошло, с Сокола подали знак, что воины Ингвара завершили зачистку кнарра Гунлейфа Золотая Пуговица. Им это было несложно сделать: как уже говорилось, собранные Гунлейфом воины ни храбростью, ни умением не отличались.

На этом сражение окончилось.

Откашлявшись, Митя повторил:

– Я решил переводить маму. Я догадывался, что мне это будет очень трудно. Потому что из чужих мама мне сама близкая. Но я надеялся, что у меня уже есть опыт с одноклассниками и с учителями…

Митя посмотрел в сторону реки, удивленно поднял брови и замолчал.

– Простите, Дмитрий Аркадьевич, но я это я уже совсем не понимаю, – признался Александр.

Митя отвернулся от реки и, виновато улыбаясь, стал объяснять, нанизывая фразу на фразу:

– Я понял, что нам с ней нужен какой-то особый язык, а не тот, на котором мы с ней общаемся. Сначала я хотел этот язык выдумать. Но потом подумал: зачем выдумывать? Пусть она научит меня английскому. Я в Ленинграде и в Москве учил немецкий.

Митя снова стал смотреть в сторону острова и продолжал:

– Мы каждый вечер стали заниматься английским. Мама тогда еще не устроилась на работу в Москве, и у нее находилось для меня свободное время. Но и потом, когда Ксенечка подросла, ее уже можно было поручить няне, а маме папины друзья подыскали место в университете, она и тогда по вечерам выкраивала для меня час-полтора для занятий. А когда она слишком уставала и уговаривала меня пропустить урок… Не то чтобы я устраивал ей сцены. Хотя иногда и сцены устраивал. А когда она своим коллегам рассказывала, как сын ее заставляет заниматься с ним языком, никто ей не верил, говоря, что такое противно природе.

Митя замолчал и нахмурился.

– Вы вашей маме… на английском… сцены устраивали? – осторожно поинтересовался Трулль.

Будто не слыша вопроса и к Саше не оборачиваясь, Сокольцев отвечал с неожиданным красноречием:

– Я эти радостные вечера никогда не забуду. У нас с ней появился общий язык. В нем каждое новое слово было только для нас. Будто распахивался волшебный занавес, и мама, взяв меня за руку, уводила в новый и незнакомый мне мир. Он был чем-то похож на театр. Чтобы попасть на сцену, надо было подняться по длинной лестнице. Лестницей этой служила английская грамматика. Но она была значительно удобнее и проще для восхождения, чем немецкая. Мы с мамой ее быстро освоили и вступили на сцену. Сначала там было темно. Знакомых английских слов хватало лишь на то, чтобы осветить совсем небольшой кусочек на сцене. Но мама принесла мне стопку книг, адаптированных для школьников. Я их рассортировал по степени сложности и радостно в них погрузился, каждое новое слово выписывая и перед сном заучивая, делая нашим с ней словом, которое потом можно было повторить на вечернем уроке. И раз от разу сцена радостного театра все больше освещалась, вширь и вглубь. Я все свободнее по ней расхаживал, уже не только повторяя заученную роль, но и делясь своими впечатлениями от этих прогулок по английским сказкам, рассказам. А когда осветились кулисы, когда я стал в них заглядывать… Интересно. Там тоже как будто появился театр, – вдруг сообщил Митя.

– Где? – Александр опять не понял.

– Там. – Сокольцев махнул рукой в сторону островка. Трулль наконец глянул в ту сторону.

– Ничего не вижу, кроме тумана… Я теперь и острова не вижу…

Митя развернулся к Саше и сказал:

– Вы правильно поняли. Маму перевести мне, конечно, не удалось.

Взгляд у Дмитрия Аркадьевича стал каким-то отрешенным. Он смотрел куда-то вдаль и, как показалось Александру, в этой дали увидел как раз то, что Саша в данный момент подумал.