– Так длилось года два, – продолжал Митя. – Затем отец вдруг приносит мне какой-то литературный текст на английском и говорит: «Переведи на русский. Но чтобы было художественно». Я перевел за полдня и забыл. Через месяц отец вернулся – кажется из Америки – и мне объявляет: «Пока я ездил, тебя, говорят, приняли в Литературный институт». – «Это еще зачем?» – спрашиваю. А отец: мне: «В нашей замечательной стране надо где-то служить. И, чтобы тебе устроиться на приличную работу, нужен диплом о высшем образовании. Литинститут, конечно, заведение несерьезное. Но там тоже выдают дипломы».
– Без экзаменов приняли? – поинтересовался Трулль.
– С экзаменами. Если их можно так назвать. – Митя смущенно улыбнулся.
– Мощный человек, ваш родитель, – задумчиво произнес Александр.
– Он в науке был мощным, – уточнил Дмитрий Аркадьевич. – Его научную теорию теперь изучают в ведущих университетах. Но я не думаю, чтобы он за меня специально просил. Наверно, кто-то из его друзей, которым он обо мне обмолвился, решил мне помочь…
– И какой новый язык вы стали учить в Литинституте?
– Дело не в том, какие языки я там изучал, – будто укоризненно возразил Сокольцев. – Главное, что в Литинституте я увлекся Платоном… Вы, конечно, читали его диалог «Государство»?
– Конечно! – объявил Саша и тут же поправился: – То есть нет, не читал, если честно.
– В этом диалоге, – стал объяснять Митя, – Платон устами Сократа излагает свой знаменитый миф о пещере. Представь себе, говорит он, что люди будто находятся в подземном жилище наподобие пещеры. Они сидят лицом к стене. У них от рождения на ногах и на шее оковы, и они не могут от этой стены отвернуться. А за спиной у них – свет от огня, который горит в вышине. Между огнем и узниками наверху проходит дорога. По этой дороге идут люди. Они несут различные предметы и между собой разговаривают. А узники в пещере видят лишь тени от этих предметов.
– Проникнувшись этим символом, – продолжал Сокольцев, – и ознакомившись с другими платоновскими диалогами – например, с «Федром» и «Меноном», – я наконец получил ответы на те вопросы, которые меня с детства интересовали. Я понял, что все мы – узники, заточенные в материальную пещеру. Это наше тело, если хотите. Мы сидим, уткнувшись лицом в стену, спиной к истинному миру, и не можем повернуться к нему, потому что не только тела, но и души у нас скованы. Мы видим только призрачные тени этого настоящего мира и постепенно убеждаем себя в том, что эти тени и есть мир действительно существующий. Мы также глухи к тем голосам, которые звучат на
Митя замолчал, и Саша произнес:
– Странную картину вы нарисовали.
Митя с удивлением посмотрел на Ведущего.
– Любопытно. Вы говорите, что не читали этого диалога. А сами почти дословно повторили слова Главкона, которому Сократ рассказывает о пещере. Тот говорит: «Странный ты рисуешь образ и странных узников!»
– Вау! Я, оказывается, тоже догадливый! – воскликнул Саша.
– На самом деле ничего странного нет, – стал возражать Сокольцев. – Отец мне рассказал, что некоторые современные ученые называют наше сознание сном, в котором мы создаем субъективный опыт реальности. Так что все мы находимся в своего рода платоновской пещере, и эта пещера – наш мозг. Теория Карла Прибрама и Дэвида Бома объясняет, почему человек часто вспоминает то, что он никак помнить не должен. Американский психиатр Ян Стивенсон изучил несколько тысяч случаев, когда у людей просыпалась память о какой-то другой, чужой жизни. Как тут не вспомнить тех платоновских людей, которые идут
Митя замолчал.
– Ну, я понял. Вы перестали изучать языки и стали филосом, – сказал Трулль.
– Нет, – покачал головой Сокольцев. – Философом я не стал… Но я стал изучать немецкий. У нас на кафедре иностранных языков немецкий преподавал один очень странный человек. Узнав, что я владею тремя языками, он мне объявил: «Не знающий немецкого подобен хромому человеку. Испанский, французский, тем более английский – всё это костыли. Спинной хребет европейской лингвистики – die deutsche Sprache». Когда этот странный человек мне несколько раз приснился, я понял, что от немецкого мне не отвязаться, и стал с ним заниматься. Мы быстро нашли общий язык. С одной стороны, он до нужной мне глубины и психологических тонкостей знал немецкий язык, а с другой – не стеснял мою свободу и не нарушал моего метода, как это делают большинство языковых учителей. Скоро мы с ним стали читать и обсуждать Шопенгауэра.
