– Года через три, – продолжал Дмитрий Аркадьевич, – у мамы обнаружили рак. Операцию провел лучший в то время светила-хирург. Всю дрянь из мамы тщательно удалили. Но еще через несколько лет появились первые метастазы, а с ними – новая операция, теперь уже с химией и лучевой… И мама начала умирать. Она знала, что умирает. Она еще до своих метастаз объявила своей ближайшей подруге, Евгении Васильевне – той самой, которая учила меня шведскому, – мама ей объявила, что у нее скоро начнется болезнь, от которой ее уже никто не вылечит… За месяц до смерти маму положили в одну из лучших больниц, в отдельную палату. Я в это время, как назло, работал в Германии. А когда, вернувшись, пришел к маме в больницу и стал извиняться, она меня начала успокаивать: «Со мной тут почти все время живет Ксенечка»… Сестра, кстати, сразу же прервала гастроли и легла в мамину палату… «А когда я Ксенечку выгоняю домой отсыпаться, – продолжала мама, – я смотрю на ворон за окном. Они тут особенные. Мы с ними часто разговариваем. На нашем с ними особом языке»… Видно было, что она сильно страдает. Сидя у ее постели, я не мог отделаться от мысли – очень жестокой, хотя и естественной… А мама будто прочла эту мысль и сказала: «Потерпи, Митя, немного. Я скоро умру». И она назвала день своей смерти… За неделю до своего конца, когда Ксюша пошла погулять на улицу, мама мне объявила: «Я к боли привыкла. Всю жизнь я ее терпела. Очень больно, Митя, когда ты любишь, а тебя не любят… Но твой отец просто не мог меня любить. Для этого ему надо было отказаться от своего эгоизма… И ты меня не любил. Потому что ты его сын, а не мой»… Я изо всех сил принялся переубеждать ее. «Помнишь, как мы с тобой занимались английским?!.» А она покачала головой и говорит: «Это мне наказание за мой грех». – «Какой еще грех?!» – «Когда я была тобой, Митя, беременна, врачи меня запугали, и я собиралась сделать аборт. И если бы не отец, который силой увел меня из больницы… Ты и в этом смысле – его сын!»… На следующий день она исповедовалась и причастилась… А еще через день дала медсестрам деньги, чтобы они ей сделали маникюр и педикюр…
– День своей смерти она точно предсказала, – вздохнул Митя. – А мне приснился сон: почтальон принес телеграмму, я ее раскрываю, и там написано: «Я умерла тчк Мама тчк». Меня разбудил телефонный звонок. Звонил отец. Он сказал: «Мама скончалась».
Сокольцев вновь стал медленно подниматься, держась руками за поясницу. Сначала он что-то разглядывал на реке. Потом его взгляд переместился на берег и заскользил по лужайке в сторону перелеска. Затем, так и не разогнувшись до конца, вернулся взглядом к Ведущему. Глаза у Мити стали сереть.
– Похороны я плохо помню, – признался Дмитрий Аркадьевич. – Помню, что мама лежала в гробу в желтом платье и с фирменным маникюром; Ксения на платье настояла. Помню, что у меня как будто все чувства перевернулись вверх тормашками: когда вокруг меня люди плакали, я улыбался; когда на второй стадии поминок, выпив и закусив, пришедшие перестали скорбеть лицом и даже шутили, у меня из глаз словно сами собой полились слезы. Было очень жарко на улице, а меня все время знобило. Помню, что сестра и во время похорон, и особенно на поминках, где это было еще заметнее, всячески сторонилась отца, выбирая в людской толчее такую позицию, чтобы не только с ним не соседствовать, но и не видеть его. Помню, конечно, что в самом конце я тихо спросил у отца, чтобы никто не услышал: «А правда, что мама хотела сделать аборт, но ты настоял, чтобы я родился?» Отец посмотрел на меня, как на умалишенного, и прошептал в ответ: «Чушь собачья! Откуда ты взял этот бред?» – «Мама мне рассказала». – «Бред, – тихо повторил отец и добавил: – Бедная женщина. Ее ведь кормили наркотиками».
Сокольцев наконец до конца распрямился и объявил:
– Я больше не буду садиться. Мне стало трудно сидеть.
Трулль поднялся и ласково предложил:
– Давайте начнем возвращаться… Пока доберемся до базы… Пойдем с вами медленно, осторожно.
