Андрус оглянулся на него и сокрушенно помотал головой – плохо дело! Хлестнул лошадей, и те прибавили шагу, хотя и так уже прибавлять было некуда. Еще немного, и пустятся вскачь. Но тогда кони долго не выдержат. Да и фургон не выдержит – развалится где-нибудь на особо выпирающем валуне. После весенних паводков дорогу сильно размыло, и ее пересекали множество узких канавок, на которых фургон вздрагивал так, будто по нему били кувалдой.
- Я еще жив, не думай! – вдруг трезвым, сильным голосом сказал Урхард, и Андрус едва не вздрогнул, резко обернувшись к больному – если я умру в дороге, не хорони в лесу, ладно? У города есть кладбище, как заходишь через ворота, сразу направо, вдоль стены. Здоровый такой красный булыжник, там выбито имя моего отца – Танаон Гирсе. Похорони меня там. Пусть Беатка с Аданой навещают. Им будет легче. Мне-то уже все равно, покойнику. Ты знаешь, я ведь соврал. Ничего отец мне не оставлял. Почти ничего. Покаяться хочу. Награбленные, эти деньги, на которые я начал свое дело. В походы ходили, я себе капитал и награбил. Убивал – как и все. Женщин и детей не убивал, нет! Но мужчин – много на моей совести. А как купца одного прямо в лавке зарубил, снял с него мешок с драгоценностями, вот на него я свое дело и начал. Ты не говори моим девчонкам, хорошо? Я для них самый честный, самый порядочный на свете. Хочу, чтобы они меня таким и запомнили, и моим внукам передали. Сделай так, чтобы у меня были внуки, ладно? Пусть они будут хорошими, порядочными людьми! Я как мог любил жену, дочку, всегда хотел еще детей. Не получилось. Видимо наказание мне такое, за мои преступления. Умру в муках...ох, больно как, парень, просто терпежа нет! Жалко – вина нет, грибов нет. Сейчас полегче бы стало. Дай попить, что ли...воды.
- Нельзя тебе пить. У тебя ранение в живот, и так там непонятно что, в животе-то...нельзя пить и есть.
- Да что там, в животе...дырка там. В кишках дырка. Все дерьмо наружу. Чуешь – воняет? Уже гниет... Знаю этот запах – запах битвы, запах смерти. Ненавижу войну! Ничего в ней нет героического. Боль, смерть, вонь, грязь, вши. Чавкающие мокрые сапоги, голод – никогда вовремя жратву не привозят. Командиры сидят в палатках, на шелковых коврах, а мы вокруг под дождем – за шиворот сыплется, холодно...холодно...знобит меня. Знобит...
Урхард закрыл глаза и отключился, его голова моталась из стороны в сторону, грозя оторваться от могучей шеи и покатиться по дну раскачивающегося фургона. Как на грех, дорога стала еще хуже, чем была, и фургон с трудом переползал промоины, из которых торчали камни. Андрус посмотрел по сторонам, и вдруг заметил, что находится на опушке Леса – впереди виднелся прогал, за которым уже не росли лесные великаны, подпирающие небеса.
Через пять минут фургон подъехал к последнему Дереву, выкатился на чистое место, и Андрус взвправду ощутил, что его будто его окутали морозной простыней – мурашки по всему телу и странное ощущение, как если бы кто-то огромный, но равнодушный ко всему на свете кроме себя самого, проводил внимательным взглядом. И тут же забыл об этой мелкой букашке, именуемой человеком, и ушедшей от его влияния.
- Выехали из Леса, да? – Урхард попытался улыбнулся, но губы сложились лишь в скорбную гримасу – чуешь, как окатило? Это Лес! Это такая штука...не описать словами! Ты запомнил, что я тебе сказал? Про тайные слова, и про Беатку с Аданой?
- Все запомнил. Не брошу – кивнул Андрус – только чего ты засобирался на тот свет? Ты еще внука должен нянчить! Прекрати эти упаднические разговоры! Скоро приедем в город, найдем магов-лекарей и подымем тебя!
- Не приедем. И не подымем. До города еще часов шесть, а пока доедешь и найдешь лекаря – все восемь. Да и лошади такой скорости не выдержат. Сейчас будет речка – остановись там. Дождись, когда я уйду. Я не задержу тебя надолго. Не хочу помирать, болтаясь по фургону, как туша барана. Справа увидишь две сосны, одна кривая, вроде как склонилась к другой – их зовут «Парочка», вот к ним и правь. Все равно коней надо поить – пока напоишь, я и помру.
Андрус молча поворотил лошадей – сосны хорошо было видно с дороги, до них шагов пятьсот-шестьсот, недалеко. На душе у него не что было погано - просто помойка какая-то. И не просто помойка - ему хотелось выть, как зверю! Андрус уже привык к Урхарду, воспринимал как близкого человека, а кроме того – как встретит весть о гибели Урхарда Беата? Она любит отца. Адана. Женщину весть о смерти Урхарда просто убьет. И виноват в этом Андрус! Не надо было вообще выпускать Урхарда из фургона, не надо! Сам бы прикончил все троих, и не запыхался бы. А теперь что? Все прахом, все!
Андрус в отчаянии оглянулся на Урхарда, и вдруг ему показалось, что вокруг того возникла пелена свечения. Урхард сейчас светился, как светилось все, куда бы не падал взгляд Андруса.
Светился фургон – серым, тусклым светом, светилась пролетевшая мимо птичка, светилась земля, а на ней четко высвечивались следы зверей, пробегавших несколько часов, а может и минут назад.
