На следующий день утром Юрьев прислал к Наталье своего племянника пригласить ее на завтрак, и когда она пришла, то его семья приняла ее очень радушно. У Юрьева она пробыла почти двое суток. Здесь он сообщил ей о задержании сербской полицией доктора Красовского. Старый царский сановник обещал оказать всяческую помощь и поддержку доктору, перед которым она чувствовала себя страшно виноватой. После завтрака Юрьев пригласил фотографа и, усадив Наталью среди своих домочадцев, сфотографировал ее отдельно и вместе со всеми.
На следующий день Наталья вместе с Юрьевым пошла в полицию, где известный уже сербский чиновник арестовал ее и отправил в отдельную камеру. При этом он сказал:
– Тут нам не о чем говорить. Пусть в Польше латинисты разбираются с вашим происхождением. Ведь вы католичка? – И засмеявшись, добавил: – Удивительно, как-то глупо выходит – дочь русского царя, который всегда был православным, стала католичкой. Чепуха это, вот и все.
Вскоре Наталью коридорами провели в крошечную комнату, на полу которой лежал соломенный тюфяк, мокрый, кишащий всевозможными насекомыми. Дверь в коридор осталась открытой. Охранник – симпатичный серб, принес ей стул и по-русски сказал:
– Здесь никто дольше одного дня не сидит. Не бойтесь. Завтра вас выпустят. Доктор Красовский находится в соседней комнате.
Спустя некоторое время он принес ей виноград на тарелке и черный кофе.
– Это вам доктор прислал, – сказал охранник.
Вечером в камеру пришел Бондаренко и велел принести для Натальи складную кровать, подушку и хороший новый плед. Заснула она спокойно и спала крепко.
Утром за ней зашел Бондаренко, повел ее куда-то по горящим от солнца улицам Белграда. Шли они довольно долго и, наконец, остановились перед огромным зданием, где Наталью сфотографировали и старательно взяли оттиски пальцев. Потом они вернулись в здание полиции в известный уже кабинет чиновника-серба, где она встретилась с доктором. Тут же находился и Юрьев, встретивший ее приветливой улыбкой, а также ряд других господ.
Доктора сразу увели на допрос. Наталья ждала в коридоре, сидя на стуле. Прошло больше трех часов, пока наконец вернулся доктор. Он взглянул на Наталью, она испугалась той перемене, которая произошла с ним за эти несколько часов. Он как будто сразу постарел на много лет, побледнел и осунулся. Лицо его было мокрым от слез. Проходя мимо нее, он шепотом в отчаянии произнес:
– Что вы наделали? Я арестован.
Наталья попыталась встать со стула, но Бондаренко грубо ее оттолкнул, и доктор в сопровождении вооруженной охраны вошел в лифт. Лифт тронулся, и она осталась одна. Все это ей казалось каким-то страшным сном, безумным бредом. Она сидела в удивительном оцепенении, мучительно переживая слова доктора, звучавшие жалобой и упреком.
– Что вы наделали? Я арестован.
Наталья попыталась встать со стула, но появившийся Бондаренко грубо прошипел над ухом:
– Смирно сидеть, не вставать.
И она опять застыла в оцепенении. К ней подходили какие-то расфранченные господа, по-видимому, репортеры газет, о чем-то ее расспрашивали, улыбаясь, ее фотографировали. А она сидела и молчала. Сидела долго. Наконец ее позвали в знакомый ей кабинет сербского чиновника, где находился этот чиновник, Юрьев и еще какие-то господа.
Наталье предложили сесть, и сразу все замолчали, что-то ожидая. Через несколько минут молчания в кабинет вошла симпатичная барышня и по знаку, сделанному знакомым сербским чиновником, подошла к Наталье и спросила на английском языке:
– Действительно ли она является дочерью Татьяной русского царя Николая II?
Наталья учила английский язык, могла довольно сносно читать, переводить, но разговаривать, конечно, свободно не могла, поэтому на вопрос барышни ничего не ответила. К тому же она сильно растерялась, поняв, что ее проверяют эти люди, так как из прочитанных книг ей было известно, что Татьяна Романова прекрасно владела английским. Наталья почувствовала огромный стыд и заплакала.
Барышня по приказу чиновника-серба ушла, а он с каким-то неподдельным сочувствием спросил:
– Почему вы плачете, Татьяна Николаевна?
Вытирая слезы белоснежным платком, она упрямо отвечала:
– Нет, вы все ошибаетесь, я – Татьяна Романова.
Сербский чиновник отправил ее в ту же камеру, где она провела еще одну ночь. Утром Бондаренко привел ее в знакомый ей кабинет, где находился серб и Юрьев, встретивший ее приветливой улыбкой. Он поздоровался с ней, подав руку.
Чиновник-серб сразу начал диктовать машинистке протокол, в котором описывались подробно «скандалы», устроенные доктором и Натальей в Белграде. Закончив красноречивое описание, спросил:
– Будьте любезны сказать, кто же вы?
Вспомнив все указания кардинала Каковского, Наталья ответила, что она – Наталья Меньшова-Радищева, но поведение ее матери и ее слишком частые поездки в Петербург дали ей причину думать, что она могла бы быть незаконной дочерью царя, поэтому она сочла вправе считать себя Романовой. Потом она рассказала о ссорах своего отца с матерью. При этом она слышала однажды такую фразу, брошенную отцом: