- Вы попросили Хуана Дьявола взять на себя командование кораблем?
- Должен признаться, что нет господин председатель. Он взял ее по собственной инициативе, и немедленно стал отдавать необходимые приказы. В течение долгого времени я ждал, что Хуан Дьявол прикажет нас убить. Можно было бы просто выкинуть нас за борт; освободившись от нашего присутствия, он мог направить корабль туда, куда вздумается. Великодушно он подарил нам жизнь. Позаботился о раненых и, используя необычные средства, импровизировал с парусами и такелажем, обманув наихудшую непогоду, которая случалась когда-либо на Карибах. Справедливо, что я публично заявил об этом, потому что не знал моряка более спокойного и отважного, чем капитан Люцифера…
- Можете опустить похвалы, офицер. Вы можете сказать, когда снова взяли командование плаванием?
- Господин председатель, в третий раз отдавая похвалу, я должен признаться, что был возвращен на это место великодушным порывом и по доброй воле обвиняемого. Я первым удивился, когда его приказ снова взять курс на Мартинику привел к окончанию моей миссии, задержавшись всего лишь на несколько часов.
- Вы признаете этот необычный поступок обвиняемого как благодарность за то, что открыли двери его тюрьмы при обстоятельствах, обрекаемых вас на смерть?
- Да, господин председатель. Обвиняемый Хуан Дьявол пожелал предстать перед судом. Он был уверен, что сможет опровергнуть обвинения, доказать свою невиновность. Не думаю, что он благодарен мне за эту возможность, за которую, с другой стороны, заплатил с лихвой. В любой момент он мог повести себя иронично, агрессивно, язвительно, также связать и отправить меня на дно тюрьмы, потому что моя жизнь и честь была в его руках. Следовательно, во имя благодарности, которую я чувствую, если могу просить суд взять это в расчет, чтобы опровергнуть обвинения, которые могут быть доказаны, но ему и его людям обязаны жизнью капитан и охрана Галиона, пять выживших членов экипажа и четыре солдата, следовавшие моим приказам охранять его… и хочу… за это публично выразить ему свою благодарность.
После короткого перешептывания, долгое выжидательное молчание нависло над залом. С бумагой в правой руке, которую вручила ему Айме, отступал молодой офицер, глядя на Хуана Дьявола, а председатель с непроизвольным выражением иронии повернулся к Ренато:
- У вас есть какие-либо вопросы к свидетелю, сеньор обвинитель?
- Никаких, сеньор председатель… Или да… Минутку… Откуда взялся приказ о том, что Хуан опасный преступник?
- Это пришло из Ямайки. – разъяснил офицер.
- Это все, сеньор председатель, – отметил Ренато. – Я хотел бы разъяснить публично, что это не было моим желанием, а тем более обязанностью обращаться с ним плохо. Я хотел бы также доказать на суде, что не везде он вел себя так великодушно с врагами, как на борту Галиона…
- Нет! – неистово взорвался Хуан. – Никогда не вел я себя великодушно с врагами, а менее всего теперь буду вести себя в дальнейшем. Доклад Ямайки был верен: я могу быть опасным, могу ответить ударом на удар, низостью на низость, так и будет, Ренато… Клянусь тебе, так будет!
- Хватит! Хватит!
Председатель суда старался совладать с беспокойным шумом, волной жарких комментариев, которые перекрыли слова Хуана. И этим моментом воспользовался английский офицер, чтобы приблизиться к помосту и передать записку снизу в широкую ладонь Хуана, который прислонился к перилам… Хуан отошел со странной запиской в руке, и первым желанием было взглянуть на Монику. Может быть, это от нее? Казалось, ветерок призрачной надежды окутал его душу, и он жадно поискал ответ в ее глазах. Но рядом с Моникой по-прежнему стоял Ренато, который снова наклонился прошептать что-то. Слышались приглушенные голоса бурного спора, и с беспокойством Хуан скомкал письмо, которое не хотел читать, когда столько взглядов остановились на нем, письмо, которое могло перевернуть его душу дюжиной слов, письмо, от которого, несмотря на мужество, его бросало в дрожь…
- Пусть пройдет четвертый свидетель обвинения. – приказал председатель. И секретарь, в свою очередь, крикнув, позвал:
- Четвертый свидетель обвинения! Бенхамин Дюваль! Бенхамин Дюваль!
Но Бенхамин Дюваль не появился.
- Тишина… Тишина! – председатель сделал ударение на словах. – У вас есть какой-нибудь вопрос к четвертому свидетелю, сеньор личный обвинитель?
