Я потеряла счет времени и бродила в густом холодном тумане. Иногда сквозь белую пелену я видела какие-то бесплотные тени и слышала голоса. Они манили меня за собой, но я в страхе отворачивалась и убегала. А когда я уже совсем отчаялась спастись, туман рассеялся, и я оказалась на узкой тропе, петляющей сквозь угрюмый осенний лес. «Саша!» – громко позвала я, но никто не откликнулся. С веток деревьев падали ледяные капли талого снега, в шорохе редкой почерневшей листвы чувствовалось дыхание смерти. Невыносимая тоска сжала мое сердце, и я горько, отчаянно заплакала. Вокруг ничего не было, кроме одиночества и боли…
А потом я снова оказалась ребенком и побежала через двор к старому бревенчатому дому под шиферной крышей, где жила моя бабуля. Входная дверь со скрипом отворилась, и я увидела бабулю, стоящую на пороге. Она совсем не изменилась: то же открытое простое лицо, тот же глубокий спокойный взгляд.
«Набегалась, Танюшка? – ласково спросила она. – Пойдем пить чай!»
И я вцепилась в ее теплую мягкую руку и спрятала лицо у нее в коленях, вдыхая хлебный запах ее старенького, вылинявшего фартука.
Она отвела меня в дом и усадила в сенях за длинный деревянный стол на то место, где когда-то обычно сидел мой папа. Тогда они с мамой были еще молодыми, влюбленными друг в друга и даже за столом сидели обнявшись. Папа бережно держал мамину круглую крепкую ладошку в своей тонкой нервной, неуверенной руке и иногда в шутку легонько дул ей в лицо, а мама заливисто хохотала и звонко чмокала его в кончик носа… Но теперь за длинным столом не было никого, кроме меня.
Бабуля постелила знакомую мне клеенчатую скатерть, разрисованную диковинными плодами, похожими одновременно на яблоки и груши, и принесла кувшинчик топленного в печи молока. Пододвинула ко мне поближе тарелку с добрым деревенским хлебом, который, по словам бабули, улыбается, когда его пекут, и блюдо с жирными и необыкновенно вкусными лепешками на сметане. Бросила в маленькую круглобокую чашку горсть круглых сахарных конфет из сельского магазина, которые я больше не ела нигде и никогда. Поставила передо мною расписное блюдце и мою любимую синенькую кружку в белый горошек. А потом налила из выпуклого заварного чайника с погнутым ситечком вкуснейший чай, пахнущий спелыми ярко-алыми ягодами шиповника, мягкими смородиновыми листьями и пышной, усыпанной мелкими прелестными цветочками душицей. Вскоре на столе, в придачу ко всем прочим угощениям, появилось желтое коровье масло, горячие ватрушки с сочным сладким творогом и запотевшая банка прохладного малинового варенья из кладовки.
«Угощайся, Танюшка!» – с улыбкой пригласила бабуля.
И я по-детски жадно набросилась на еду.
После чая бабуля отвела меня в самую дальнюю комнатку, где стояла большая деревянная кровать, застеленная множеством лоскутных одеял и заставленная треугольными подушками, делающими ее похожей на украшенный именинный пирог, и уложила спать.
«Бабуля, я хочу остаться здесь с тобой навсегда», – шепотом призналась я, обнимая ее и прижимаясь к ее плечу.
«Еще не время, Танюшка, – покачала головой бабуля. – Отдыхай пока».
Я отдыхала от ужаса и боли последних дней – сладко дремала у бабули на груди, а она напевала мне вполголоса песенку о птичке, которая улетает далеко-далеко за моря и океаны, но всегда возвращается домой, и я тихо погружалась в глубокий беззвучный и безмятежный сон…
Когда я проснулась в очередной раз в палате, боли совсем не стало. Но при этом я каким-то сверхчутьем поняла, что тела ниже пояса у меня тоже больше нет, вернее, оно есть, но жизнь покинула его навсегда, словно разрушенный дом. Просто лежит на постели груда обломков в виде ног, бедер и таза, которые мне придется перетаскивать за собой до конца моих дней в память о былых временах, когда я могла танцевать и бегать вприпрыжку. «Вот и всё, – крутилось у меня в голове. – Вот и всё».
А потом я вновь провалилась в сон и увидела Сашу. Он шагал по осенней улице, такой красивый и стильный, как всегда, в шляпе-котелке, с модной сумкой через плечо. Я бежала вслед за ним, задыхаясь и крича, хватала его за рукав, и он поворачивался ко мне, смотрел равнодушными глазами и не узнавал.
«Не смотри на меня так!» – молила я.
А он пожимал плечами, разворачивался и уходил прочь. И я знала, что он не вернется. Я знала, что вижу его в последний раз.
Саша, если ты не придешь ко мне, я не хочу жить! Ты – единственный, ради кого стоит продолжать терпеть, будучи изломанным инвалидом. Я готова вынести любую боль, пусть меня даже заново прокрутят через эту мясорубку, лишь бы только ты был рядом! Мне ничего не нужно: ни ног, ни рук, ни ребер – мне нужен ты! Заглянуть бы еще хоть раз в твои прозрачные голубые глаза с редкими рыжими крапинками, похожими на солнечные блики! Улыбнуться бы в ответ на твою широкую бесшабашную улыбку! Саша, я так хочу, чтобы ты пришел и посидел со мной немножко! Я хочу взять тебя за руку, хочу поплакать у тебя на плече! Если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю!
