– Да ты что! – папа искренне обрадовался. – Значит, скоро поправишься!
– Быстрее, чем ты думаешь, – серьезно кивнула я и, поймав его бегающий взгляд, спросила прямо в лоб: – Может, хватит прикидываться?
– Не понял, – растерянно пробормотал папа.
– Всё ты понял, – с тоской прошептала я. – Копи деньги на инвалидную коляску и начинай строчить петицию, чтобы нам в подъезде пандус установили.
– Танечка, ну зачем ты!.. – взмолился папа. – Еще же ничего не известно… Реабилитация длится полгода…
– Ничего не изменится, – покачала головой я. – Через полгода будет всё то же самое.
И неожиданно для себя самой разрыдалась.
Папа подсел поближе и с подобающим ситуации сочувствием начал поглаживать меня по плечу. Другой рукой он нервно теребил свою кудрявую рыжеватую бороду. В общем, он вел себя как совершенно чужой, посторонний человек.
– Папа, иди домой, – сквозь слезы попросила я.
– Не могу. – Папа испуганно взглянул мне в глаза. – Я обещал маме отсидеть до вечера.
– Нечего тут отсиживать! – раздраженно отмахнулась я. – Уходи!
– Танюша, не плачь! – мягко прошептал папа. – Знаешь ли ты, что в любой болезни заключается благо?
– Какое благо?!
Я лежала, вытянувшись на кровати, как солдат, и уныло смотрела в потолок. Сейчас он начнет вещать мне о духовной пользе телесных недугов. Знаем, проходили. Права была мама: его болтовня абсолютно бесполезна, особенно когда случается настоящая беда.
– Болезнь предупреждает человека об ошибке в жизни, – назидательным тоном изрек папа, – и дает человеку время подумать над этой ошибкой и исправить ее.
– И какую ошибку я, по-твоему, совершила? – недоверчиво спросила я.
– Не знаю… – Папа с грустью вздохнул. – Ответ – у тебя в душе, а твоя душа мне неведома.
– Всё ясно. – Я вытерла слезы и повернулась к нему. – Спасибо тебе за совет. И за апельсины большое спасибо. Можешь идти домой.
Но папа вновь отказался уходить: он твердо решил сидеть до вечера. Слишком уж боялся маминого гнева.
Общаться с ним я не хотела, поэтому он просто сгорбившись сидел около моей постели и рассматривал свои тонкие бледные, как поганки, и подрагивающие после недавно перенесенного микроинсульта ладони. Мне было безумно жалко папу, но в то же время он всем своим видом вызывал у меня глухое раздражение и неприязнь.
Так мы и промолчали бы до маминого прихода, но у меня вдруг зазвонил телефон. Впервые за долгое время я услышала знакомую трель. Мое сердце бешено и больно заколотилось, ладони мгновенно вспотели.
«Саша!» – подумала я, хватая смартфон.
– Тань, это ты? – услышала я издалека испуганный и неуверенный голос моей лучшей подруги Насти.
– Настя, привет!.. – нервно сглотнув, ответила я.
– Ой, Танька!.. – Настин голос сильно задрожал. Наступила пауза. – Танька, ты меня слышишь? – Настя пришла в себя и вновь заговорила почти нормальным голосом, который я любила. – Как ты там?
– Живая, – осторожно ответила я. – Двигаться не могу. Ног не чувствую.
– Можно к тебе сегодня вечером приехать? – настойчиво попросила Настя.
– Приезжай, – тихо разрешила я.
– Продиктуй мне название отделения и номер палаты, – деловито велела Настя.
Я протянула телефон папе, и он объяснил Насте, где получить пропуск и как ко мне пройти.
– Я вас встречу, чтобы вы не заблудились, – пообещал он.
Папа всех моих подруг называл на «вы». Мне это казалось немного претенциозным, но в общем-то нравилось.
Ужин принесли около шести. Папа покормил меня кашей и почистил мне апельсин. А сразу после ужина в палату заглянула Настя.
– Таня! Ты здесь? – робко позвала она.
– Проходи! – махнула я рукой.
Папа вскочил на ноги и засуетился.
– Что же вы не позвонили? – обратился он к Насте. – Я бы вас встретил!
А Настя приблизилась к моей кровати, такая непривычно высокая, красивая и испуганная, с букетом ярко-розовых свежих пионов (и где только она их отыскала в ноябре!), взглянула на меня широко раскрытыми серыми глазами, уронила цветы и заплакала.
– Настя, ты чего? – смутилась я и попыталась отшутиться. – Неужели я так плохо выгляжу?
А она всё плакала взахлеб, закрыв лицо руками. Папа принес ей воды из-под крана. Настя жадно попила, стуча зубами о край стакана, вылила остатки воды на носовой платок, кое-как вытерла лицо, пригладила волосы и широко улыбнулась мне сквозь слезы.
– Танька, какая ты стала маленькая!
– Это не я стала маленькой, это ты выросла! – Я продолжала безуспешно упражняться в остроумии.
– Я тебе кофе привезла из «Старбакса»! – спохватилась Настя. – И мороженое «Мовенпик», твое любимое. С грецким орехом и кленовым сиропом! Тебе ведь можно, да?
– Наверное, нельзя, – покачала головой я. – Давай папе отдадим, он тоже любит кофе и мороженое. Папа, будешь?
Папа смущенно отказался и предложил угостить маму, которая подъедет с минуты на минуту.
– Пап, мы с Настей поболтаем, хорошо? – спросила я.
Папа понял намек, мягко улыбнулся и быстро вышел.
Я с нетерпением повернулась к Насте.
– Ты видела Сашу?
Настя глубоко и прерывисто вздохнула, избегая смотреть мне в глаза.
– Видела.
– Он уже знает?
– Знает. Вся школа об этом гудит.
Мы обе какое-то время молчали.
