Наступило время обедать. Недобрая девица достала из пакета гроздь бананов и кефир. Девочка-модель развернула упаковку веганского сыра с травами и открыла жестяную банку дорогого датского печенья. Недобрая девица не сводила завистливых глаз с этих яств, а когда ее угостили, с жадностью умяла почти весь девочкин обед, не поблагодарив, да еще и заявила с презрительной миной, что ей невкусно. Мол, пусть тощие модели жрут такую гадость, а она будет питаться вкусной и здоровой пищей. После чего в одиночку прикончила свои бананы и кефир и закусила шоколадкой.
«Дерьмовочка», – подумала я.
Недобрая девица, почуяв неладное, быстро взглянула на меня, прочла у меня в глазах это слово и, проходя мимо меня к умывальнику, нарочно смахнула со спинки кровати на пол мое полотенце, да еще и прошлась по нему.
– Какие проблемы? – холодно поинтересовалась я.
Девица с наглым видом проигнорировала вопрос. Я с трудом потянулась, дрожащей от слабости рукой взяла с тумбочки стакан и, стиснув зубы от напряжения, швырнула его дерьмовочке в спину. Жаль, у меня не хватило сил и стакан не долетел до цели. Но девица здо́рово напугалась, обозлилась и, злобно окрысившись, набросилась на меня. На шум прибежала медсестра.
– Это еще что такое?! – возмущенно закричала она. – Как вам не стыдно! Еле живые – и драться!
– Инвалидка первая начала! – прошипела девица. – Она бросила в меня стакан!
– В следующий раз не промахнусь, – тяжело дыша, тихо пообещала я.
– Психопатка! – взвизгнула девица. – Уберите от нас психопатку! Не имеете права селить ее с нами в одну палату! Я сейчас маме позвоню, она вам устроит!
И меня вновь поместили в отдельную палату.
Самым удивительным во всем случившемся для меня оказался мой неожиданно и горячо вспыхнувший гнев, а также резкий бездумный ответ на провокацию. Я всегда была тихой, вдумчивой и немного отрешенной. А тут вдруг вспылила и чуть не убила эту дерьмовочку. До сих пор руки трясутся. Что со мной происходит?
К скудному больничному обеду я едва притронулась, потому что не могла толком приподняться и опасалась пролить суп на подушку и себе на грудь. А после ко мне пришел папа – первый, не считая мамы, посетитель. Мама не совсем справедливо отозвалась о нем, что он, мол, ни рыба ни мясо. Она так говорила потому, что папа с ней никогда не спорил, не стучал кулаком по столу и не пытался навязать свою волю. А когда он ей надоел и она велела ему убираться вон, молча собрал чемодан. Этого молчаливого ухода мама не простила ему до сих пор, хотя со дня их развода прошло уже без малого десять лет.
С тех пор я видела папу только по выходным. Он водил меня гулять в городской парк – огромный, царственный и ухоженный, с присыпанными гравием дорожками, ведущими в аккуратно подстриженные аллеи, многоярусными фонтанами и роскошными цветочными клумбами в виде замысловатых геометрических фигур. Даже холодными безрадостными зимами этот парк был прекрасен. Мы с папой бродили в нем целыми днями напролет и никак не могли насытиться его торжественной красотой и умиротворенным величием. Мне всегда казалось, что при входе в парк попадаешь в особый мир, где небо голубее, цветы ярче, деревья выше и стройнее, а в воздухе разлит непередаваемый аромат и слышится едва различимый звон невидимых колокольчиков, как на поэтической картине Рене Магритта «Голос ветров». Папе наш парк напоминал другую картину – наивный, трогающий душу «Карнавальный вечер» Анри Руссо. Он вообще любил наивное искусство и мне внушил, что детский взгляд на мир – самый чистый и искренний.
Во время прогулок мне особенно нравилось разговаривать с папой на философские темы. Когда-то давным-давно он окончил духовную семинарию и очень интересно рассказывал о жизни, смерти и любви. А мама говорила, что от его болтовни нет толку. Она называла его неудачником, и он никогда не возражал. Мне же при этом всегда становилось обидно до слёз, и я, как могла, заступалась за папу, пытаясь доказать не только маме, но и всему миру, что он хороший и умный, просто немного неприспособленный к жизни.
Но однажды мама призналась мне, что от папы не допросишься никаких денег на меня сверх положенных по закону алиментов, и наши с папой отношения охладели, а дружба сошла на нет. И дело даже не в деньгах, а в его отношении ко мне: я поняла, что он всего лишь выполнял свой долг, но не более! И встречался он со мной только из чувства долга. Хоть бы раз зашел на неделе в школу или пригласил бы меня к себе на каникулы! Нет. Он делал лишь то, что от него требовала совесть, а его сердце оставалось глухим: оно не тосковало по мне и не жаждало видеть меня постоянно. И это было тяжелее всего, ведь я так его любила!..
– Здравствуй, Татьяна! – Папа поприветствовал меня как чужую и поставил на тумбочку пакет из «Пятерочки». – Я тебе апельсины принес.
– У меня на них аллергия, – ровным тоном проговорила я, не глядя на него.
– Правда? – удивился папа. – А раньше не было!
Я глубоко вздохнула и отвернулась.
– Как твоя спинка? – неуверенно спросил папа. – Болит?
– Уже нет, – холодно откликнулась я.
