– Strange Day, – ответил Ваня. – Моя любимая у The Cure. Жаль, что у них не все песни такие. Есть и девчачьи. Вот эта, например.
И он поставил потрясающий трек, в который я влюбилась с первых нот! Эта песня была обо мне: о моих бессонных ночах, когда я лежала на больничной койке, мучимая болью в спине, и беззвучно плакала от невыразимой тоски; о моих отчаянных мыслях о смерти, о моей жалости к себе, о кошмарных обрывочных снах, вызванных муками души и тела!
– Мне нравится, – тихо промолвила я.
– Charlotte sometimes, – бесстрастно объявил Ваня. Он хотел пошутить, но, увидев мое лицо, передумал.
– Почему ты на меня так смотришь? – с подозрением спросила я.
– Ты очень красивая, – спокойно ответил Ваня.
Он произнес эти слова будничным тоном, без восхищения, словно констатировал факт. Небо – голубое, трава – зеленая, а ты – красивая.
Я опустила глаза и с удвоенным усердием принялась нарезать кабачки и помидоры. Это занятие оказалось нелегким, потому что мои глаза предательски наполнились слезами. Сначала меня растревожила необыкновенная музыка, а затем больно поразил услышанный впервые за долгое время комплимент. После того как я стала инвалидом, от моей красоты, которой я и прежде никогда не ощущала в полной мере, теперь сохранилось одно лишь смутное и размытое воспоминание. Похудевшая, с потухшим взглядом, почерневшими веками, выпадающими от лекарств волосами и тонкими неходячими ногами, которые выглядели так, словно сто лет пролежали в сырой кладовке под спудом старого, никому не нужного хлама, я самой себе казалась жалкой несчастной уродиной. Красивым в моем нынешнем облике было лишь синее платье, да и оно как будто залежалось в шкафу и утратило былую яркость. И вдруг этот едва знакомый, далекий и чужой молодой человек смотрит на меня так пристально, словно узнал во мне родственную душу, и заявляет, что я очень красива. Что это? Жалость? Насмешка? Или всё-таки искренняя симпатия?
– Почему ты льешь слезы? – ровным голосом поинтересовался Ваня. – Неужели среди кабачков тебе попалась луковица?
– Меня последняя песня растрогала, – пробормотала я, вытирая глаза. – А твои расспросы хуже горького лука. Что ж, мне и поплакать нельзя?
– Плакать можно, – разрешил Ваня. – А вот грустить в моем присутствии я никому не позволю! Сейчас послушаем что-нибудь веселое!
И он поставил мне оду «К радости» Бетховена. А когда она закончилась, Ваня притащил из комнаты бас-гитару и сыграл мне на ней «Турецкий марш» своего любимого Моцарта.
– Ты еще и на гитаре играешь! – восхитилась я.
– Бренчу понемногу, – скромно ответил он. – Когда-то меня отчислили из музыкальной школы за неуспеваемость.
– Тогда ты передумал становиться рок-звездой и решил податься в медицину! – закончила за него я.
– В медицину я решил податься еще в четыре года, когда родители подарили мне игровой набор «Маленький доктор», – возразил Ваня.
– А я до восьмого класса не знала, кем стать, – задумчиво ответила я. – А потом решила, что хочу быть моделью и всем нравиться.
– Чтобы всем нравиться, необязательно быть моделью, – заметил Ваня.
– В общем, моделью я всё же стала, но ненадолго, – пропустив его слова мимо ушей, продолжила я. – А теперь подумываю заняться дизайном одежды.
– Отличный выбор, коллега! – одобрил Ваня.
– Почему – коллега? – не поняла я.
– Потому что одно дело будем делать – ткани резать, – пояснил Ваня.
– Ты будешь хирургом? – уточнила я.
– Обязательно буду, – кивнул он. – Но лет через семь-восемь, не раньше.
– Так долго учиться? – удивилась я.
Ваня вновь кивнул.
Я посмотрела на него с уважением: надо же, столько лет готов положить ради достижения цели! Молодец, упорный! А я никогда не любила учиться и частенько прогуливала уроки. Из учебников открывала только литературу и историю, да и то не каждый день. Рисовать обожала и всё время носила в сумке толстенный блокнот с миллионом набросков. Но ни разу не задумывалась о том, чтобы стать художником. Да и мама с детства твердила мне, что искусством занимаются одни лишь бездельники, вроде папы. Но теперь выбора у меня нет: я – инвалид, школу не окончила, в голове пусто. Поэтому буду рисовать эскизы одежды, строить выкройки, шить, вязать и надеяться повторить судьбу Коко Шанель.
– О чём задумалась? – мягко спросил меня Ваня, потихоньку наигрывая на гитаре что-то знакомое и задушевное.
– Да вот сомневаюсь, добавлять ли в соус для рататуя чеснок, – солгала я.
– Не сомневайся! – посоветовал Ваня. – Потому что чеснока всё равно нет.
– А прованские травы есть? – спохватилась я.
– Укроп подойдет? – с притворным беспокойством поинтересовался Ваня.
– Нет, не подойдет! – настаивала я. – Нужны прованские травы!
Ваня отложил гитару в сторону, со вздохом поднялся, извлек из навесного шкафа баночку с мелко нарезанным укропом, взял с холодильника фломастер и поверх надписи «Укроп» жирно начертал на баночке «Прованские травы».
– Держи! – протянул он мне баночку. – Можешь не благодарить.
Я усмехнулась, но не стала спорить.
– Разогревай сковородку, – велела я. – Сейчас будем делать соус.
