Темная волна отчаяния и облегчения одновременно – оттого, что он наконец произнес это вслух, что смог озвучить, – захлестнула с головой. Марк говорил резко, с вызовом, чуть ли не грубо, но понимал, знал, что в таком можно признаться только так. Пусть она ответит. Пусть скажет честно.
– Я обещала, что не убегу, – твердо заявила Янссенс. – Что я помогу… разобраться. Значит, я буду с вами… так, как… как это будет возможно.
– Вот и я буду с вами, – отозвался он. – Так, как это будет возможно.
Марк наконец вытащил из кофемашины чашку, поставил на стол для Янссенс. Выбил рожок, насыпал себе еще порцию. Внутри все звенело от напряжения, от запредельности того, что сейчас происходило. От их звучания в унисон. Так кому-то довериться… он даже не представлял, что такое возможно. Что хоть с кем-то он сможет говорить настолько откровенно. Без прелюдий. Так же, как и она. Не надевать маску, не притворяться, а просто быть собой – и почувствовал, как от этого его захлестывает с головой не меньше, чем вчера во время поцелуев на пороге спальни.
Он нервно усмехнулся про себя и едва не перевернул банку с джемом. Янссенс намазывала масло на хлеб, руки у нее дрожали.
Марк коротко вздохнул.
– Сколько времени будут проявлять пленку и печатать фотографии, как вы думаете? – Тишину хотелось как-то нарушить, а расследование, пожалуй, было самой безопасной темой.
– Думаю, к вечеру все будет готово, но я позвоню еще во второй половине дня. А кого вы хотели привлечь помогать со сбором бокалов?
– Мелати.
Повисла пауза. Марк не знал, чем ее заполнить. Слов просто не было. И привычного азарта, который всегда охватывал их обоих, когда они говорили о деле, тоже не было. Как будто натянутая между ними нить, струна, всегда готовая зазвенеть, стоило только ее тронуть, теперь глухо молчала.
– И вы уже знаете, когда заберут останки? – спросила Янссенс.
Марк видел, как она тоже изо всех сил пытается держать себя в руках, и от этого его трясло еще больше. Казалось бы, они поговорили. И откровенно. Откровеннее не бывает. Но… он выругался про себя и вздохнул.
– Мать начала заниматься организацией похорон. Думаю, через два-три дня все решится.
Она кивнула. Снова повисла пауза. Невозможно. Это походило на какую-то изощренную пытку. Марк кое-как запихнул в себя тост, залпом допил кофе, резко поднялся. Янссенс почему-то тоже вскочила, как будто он ее торопил, и…
– Черт!..
Чашка с недопитым кофе, которую она неловко зацепила, упала на пол, осколки со звоном разлетелись по старым кафельным плитам.
– Ох, простите, я… я сейчас…
Она бросилась подбирать осколки, и Марк уже просто больше не смог.
– Хватит! – рявкнул он, подхватив Алис и поставив на ноги. Прижал к себе и заглянул ей в глаза: – Невозможно! Мы даже о деле поговорить…
– Я не могу так! – перебила она так же отчаянно, сбивчиво, непонятно, тоже глядя прямо на него. – Я… я хочу! Я сейчас поняла, что хочу, как только вы сказали… и я не позволю, чтобы он мне портил жизнь и дальше! Я устала бояться, я не выдержу, если… никогда! Я хочу… по-настоящему! Только я… – Она вдруг всхлипнула и выпалила сквозь слезы: – Я не умею! И… боюсь!
Марк стиснул ее, поцеловал в нос, и в щеки, и в мокрые от слез глаза, и в губы, которые она тут же подставила, сама целуя и ловя поцелуи. Алис мгновенно обняла его за шею, прижалась изо всех сил, потянулась, словно стремясь вскарабкаться на него, а Марк подхватил ее на руки и дальше уже не понимал, что делает. Он вообще ничего не понимал, кроме того, что она снова его целовала. Снова отвечала ему. Взахлеб, отчаянно, одержимо. Кажется, они сшибли по дороге кухонный стол: что-то хрустнуло, грохнуло, зазвенело и покатилось по полу, потом чуть не врезались в дверь – Марк успел прикрыть рукой голову Алис и даже не заметил, как ссадил костяшки пальцев о косяк.
Они ткнулись во что-то еще пару раз, налетели на книжный шкаф, прежде чем оказались в гостиной. Он рухнул на диван, все так же прижимая к себе Янссенс, девчонку, свою девочку, усадил ее к себе на колени.
– Боже… – выдохнула она, оторвавшись на мгновение.
Глаза у нее были шальные, потемневшие, с расширившимися зрачками, а губы припухшие и такие… что Марк не удержался и поцеловал ее снова. Все еще отвечая на поцелуй, она подвинулась, устраивась на нем сверху, наткнулась на его каменно напряженный пах и тут же замерла. Чуть отстранилась. Закусила губу.
– Я…
– Это не значит… ты мне ничего… не должна… – переводя дыхание, шепнул Марк. – Никакого продолжения. От эрекции еще никто не умирал.
– А тебе… не больно? – спросила она.
Он засмеялся чуть ли не со стоном.
– Мне приятно. Правда. Садись так, как хочешь. Как тебе удобно.
Это было самым невероятным сладким мучением, какое он только испытывал. Смотреть, чувствовать, как его девочка… пробует это. Осторожно, будто и в самом деле боясь сделать ему больно, приподнимается на коленях, придвигается, опускается – сначала чуть-чуть, потом смелее – и наконец…
– Ох, черт… – вырвалось у него.
