Но так этого и не увидел. Там, где он вглядывался в стекло, на записи оказалось совсем иное. Стена по-прежнему светилась, будто сам ее материал излучал сияние. Но за ней, похоже, не было никакой комнаты. Единственное, что он видел, – силуэт сети вен, которые трещинами разбегались по поверхности. На увеличенном изображении было даже заметно, как самые крупные пульсировали.
Титус подумал о богомоле, который притворяется цветком. Но это, пожалуй, был слишком жестокий образ. Тогда, возможно, это мотылек с крыльями, которые имитируют цвет и текстуру коры.
Однако Титус думал и о мертвых созданиях. И о том, что они могут оставить после себя.
На следующее утро он не спешил на работу. Ему позвонил начальник, но отнесся к этой неторопливости довольно дружелюбно. Увидев, что Титус все еще в пижаме и халате, посоветовал даже взять выходной, если он плохо себя чувствует.
– О, а что с тем местом, куда ты собирался заглянуть? – спросил босс, прежде чем отключиться. – Ты вчера туда добрался?
– Ерунда, – тихо сказал Титус, вглядываясь в экран и гадая, что же именно он защищает или сохраняет. – Нет там никакого здания.
Впереди, все глубже в лес бежали питомцы-близнецы супругов Беллаки – Хапи и Гбекре, бабуины хамадрий, чьи пушистые накидки – а на самом деле все тело – были ярко-голубого окраса, а глаза – серебристыми с металлическим отливом. Необычные иероглифы были выбриты на шкурах и выжжены на длинных, похожих на собачьи, мордах.
Мендени знал о Хапи, древнеегипетском боге с головой бабуина, но мистеру Беллаки пришлось пояснить, что Гбекре – это бог с головой бабуина, в которого верило племя бауле с Берега Слоновой Кости на Старой Земле. Он судил мертвых.
– Его изображения, – продолжал Беллаки, понимая, что Мендени как археологу это будет интересно, – часто оказывались запятнанными кровью жертвоприношений.
Мендени думал, что бабуины достаточно впечатляли и без украшений, но не собирался высказывать свое мнение, пока рожденная на Земле пара проявляла к нему столь большую любезность.
Огромные обезьяны ускакали прочь, с треском ломясь сквозь густой подлесок и исчезая в нем. Беллаки не боялись потерять своих питомцев, поскольку все их обширное поместье окружала высокая невидимая энергетическая стена. Следуя за хозяевами по разбитой тропинке, Мендени с ностальгией вспоминал лесные пикники своего детства с родителями и братьями. Он с трудом верил, хоть и был молодым человеком, что эти лесные массивы когда-то были гораздо обширнее, чем теперь. Конечно, ребенку все – от детской площадки до летнего дня – казалось намного больше и дольше, но он знал, что это больше связано со стремительным ростом города-колонии Пакстон последние два десятилетия. Но Пакстон, или Панктаун, как его еще называли, существовал и до рождения Мендени, так что даже относясь к народу чум, уроженцам Оазиса, он не жил нигде, кроме города землян. Город чум, который был здесь раньше – всего лишь песчинка, вокруг которой образовалась черная жемчужина Панктауна.
Земля была рыхлой, с подстилкой из оранжево-коричневых иголок, тропинка пестрела золотыми и голубыми пятнами шелестящих теней. Дом, где они завтракали, остался позади. После этого особняка, который показался Мендени эксцентричным, но завораживающим музеем искусств, он не удивился, обнаружив, что территория за ним сильно благоустроена и превращена в столь же вычурный сад… но теперь они вступили в более естественную часть темного леса.
Однако Мендени уже был в некотором роде знаком с окрестностями, поскольку ранее просматривал их спутниковые снимки. На самом деле, именно с этого все и началось. Историческому факультету Пакстонского университета предоставили в ограниченное использование спутник для поиска руин или следов исторических памятников в том небольшом лесу, который остался в этом регионе. Мендени рекомендовали рассматривать объекты, принадлежащие корпорациям, исключительно с разумного расстояния и категорически запретили сканировать частную собственность… но когда он увидел, что находится на земле Беллаки, то не смог удержаться и обратился к ним. К счастью, они приветствовали его интерес и сегодня впервые пригласили в гости.
– Вот мы и на месте, мой мальчик, – гордо объявил мистер Беллаки, будто лично установил реликвию на участке. Затем обернулся, чтобы улыбнуться Мендени – улыбка на загорелом лице казалась белой, как бумага. Миссис Беллаки улыбалась более сдержанно, что соответствовало ее ауре невозмутимости. Это была поразительно красивая женщина тридцати с небольшим лет, моложе своего мужа лет на двадцать. Помада ее казалась настолько же красной, насколько темными были очки, и два эти оттенка словно подчеркивали ее лицо. Мендени поймал себя на том, что, несмотря на все произведения искусства внутри дома и цветы снаружи, его глаза постоянно возвращаются к ее лицу и подтянутому, грациозному телу. Но теперь его взгляд был прикован к объекту, на который указывал хозяин дома, и деревья, словно занавес, раздвинулись.
