Мне страшно сдвинуться с места, будто я стою на краю пропасти, будто, пошевелившись, увижу фотографию самого себя, иссохшего и серого на больничной койке. Или избитого и окровавленного уже завтра.
Осторожно подняв взгляд к потолку, заканчиваю свои дела и спешу покинуть туалет, который внезапно пугает своей пустотой. Уходя, я не смотрю на пол и даже не гляжу в длинный ряд зеркал над раковинами, из страха перед тем, какие еще тайны и пророчества могут проявиться в количестве моих ресниц или складках на беспокойном лбу.
Из маневрового вагона, мчащегося по надземному тросу, я вижу размытый город, проносящийся мимо, словно исполинская приливная волна из расплавленного бетона из стали, камня и керамики. Внутри вагон разрисован граффити, будто яркими и уродливыми – внезапно ставшими осязаемыми – мыслями бесконечных пассажиров. В воздухе витает зловоние. Пот, моча, дешевый одеколон и духи, грязные волосы и грязная одежда, нечистоты, черные зубы и гниющие от болезней и наркотиков тела. Все мы разлагаемся, даже я. Стою впритык к незнакомцам, чьих лиц избегаю, разве что, украдкой бросая взгляды на собственное отражение в окнах, вижу, как они украдкой бросают взгляды на меня. Хоть мы и прижаты друг к другу, вдыхаем молекулы, из которых состоят наши ароматы, фактически поглощаем друг друга, кажется, нас связывает лишь это отраженное расстояние, когда мы смотрим на других по ВТ и в кино, очарованные друг другом, но всегда разделенные. Разобщенные в этой запутанной связи.
Я держусь за поручень над головой и изо всех сил стараюсь устоять на ногах, но слегка кренюсь, когда вагон подъезжает к платформе. Поворачиваюсь, чтобы сойти, и вижу впереди калианца, которого несет плотный поток пассажиров. Калианец оглядывается на меня. Его тюрбан красный, а не синий; это один из умеренных сарикианских калианцев, как Зокса, соседка Салит.
Но все же он оглянулся через плечо и, кажется, посмотрел мне прямо в глаза.
Я пытаюсь протиснуться вперед, но не могу вклиниться глубже в толпу. Когда мне удается спуститься на платформу и оглядеться по сторонам, никаких калианцев уже не видно.
Иду по узкому переулку к следующему пункту назначения, несколько осенних листьев огромными жуками улетают с моего пути. Воротник поднят, руки в карманах, я думаю о том, что рассказала мне Зокса про поклонение ее народа Безымянным. Богам-теням, которые заточили Уггиуту.
Пока я иду по этому переулку, за внимание на экране моего сознания борются два образа. И тот и другой берут свое начало в прошлой ночи. Первый образ – чудесное обнаженное тело Салит, бледно-серое, словно вылепленное из полированного камня. Второй – из сна, который приснился мне после того, как Зокса пришла из кино, а я вернулся в свою квартиру. Мне приснилась экскурсия по «Пищевым Продуктам», компании, в которой работает отец Салит. Сама она показывала мне окрестности, но каким-то образом я отстал, заблудился и оказался в огромном темном помещении, похожем на ангар. В этом зале с высокими потолками я подошел к длинному ряду генетически модифицированных животных, которых выращивали без лишних деталей, вроде голов и конечностей. Питательные трубки проникали в обрубки там, где должны были торчать головы, а из других концов существ выходили трубки для отходов. Но когда я приблизился к рядам этих существ, тянувшимся в темноту – так много их было, – то заметил, насколько их тела маленькие и хрупкие. Затем увидел, что дело не только в отсутствии конечностей или голов, у каждого животного на теле была бескровная рана. По обе стороны от этой зияющей дыры виднелись маленькие груди. Я понял, что животные лежат на спине, и осторожно наклонился над ближайшим, чтобы заглянуть в отверстие.
Казалось, внутри этого немертвого тела, словно живая тень, ползла темнота. Сам космос ждал за этим порталом… и космос был живым существом.
– Елена, – прошептал я и очнулся.
Сейчас я выхожу из переулка, а впереди – кладбище, созданное в самые первые дни колонизации. Ограда из черной стали угрожающе топорщится шипами, словно отпугивая древних расхитителей могил. Я подхожу к ограде, сравниваю ее с фотографией из своего кармана, чтобы точно определить нужный участок. Однако меня отвлекает жуткий шепот, и я, прищурившись, разглядываю ряд памятников, наполовину утонувших в сугробах из бурых листьев. Наконец замечаю вертикальное надгробие, на которое проецируется лицо женщины. Она что-то говорит. Рассказывает что-то из своей жизни, записанное незадолго до смерти. Либо несколько мгновений назад кто-то прошел мимо ее камня и активировал сообщение, либо оно неисправно и воспроизводится без остановки (возможно, какой-то шутник поставил перед датчиком цветочный горшок). На другом камне я вижу накатывающие волны океана и пикирующую морскую птицу, но эта запись без звука. Минуту спустя та же птица снова пикирует к воде. Эти образы похожи на призраков, вынужденных вечно обитать в одном месте, снова и снова проживать один и тот же фрагмент времени, приговоренных, словно Прометеи.
