Они направляются к незагороженному выходу из офисов, который приведет их прямо на завод. Я скованно поворачиваюсь к своей кабинке и вижу, что мой компьютер по-прежнему безмятежно работает. Ожидая в блаженном бездумье моего возвращения, он запускает слайд-шоу, которое я запрограммировал: чередующиеся диаграммы хромосом, которые выглядят как сложные печатные платы, и картографические виды человеческого генома, похожие на замысловатые схемы огромного города. Директор по персоналу Доун как-то невзначай поинтересовалась, почему у меня такая заставка, и я ответил, что являюсь в некотором роде ученым-любителем. Хотя тут, возможно, больше подошло бы «чародей-любитель».
Снимаю со спинки стула пиджак, без особого энтузиазма стряхиваю с него пыль, просовываю руки в рукава и начинаю выбираться из «Пищевых Продуктов».
Выход в кафетерий заблокирован рухнувшим потолком, выход в приемную тоже не выглядит многообещающим, поэтому я решаю последовать за Тэмми и Мойрой на завод и поискать там другие способы выбраться из здания.
На заводе с его высокими потолками, с перекрестьями из голых металлических балок, с распорками и прогонами стоит пелена дыма, в которой мигают огни аварийного выхода, и я слышу сквозь вой клаксонов, где-то впереди мужчина кричит рабочим: «Сюда! Сюда!» А еще чувствую запах барбекю. Нетрудно представить его происхождение – по всему заводу, без сомнения, прямо сейчас обугливаются ряды псевдо-свиней и квази-коров, у которых нет голосов, чтобы выразить боль (я могу только надеяться, что боль им недоступна), и нет ног, на которых можно убежать.
Любопытство берет верх, я ковыляю к ближайшей двери, которая при обычных обстоятельствах была бы закрыта и, возможно, заперта, но при пожаре, уверен, автоматически разблокировалась, как и остальные, чтобы сотрудники не оказались в ловушке. На пороге вглядываюсь в затянутый дымом адский мрак, слабо освещенный аварийными лампами и небольшими пожарами. Лопнувшая труба под потолком с шипением выбрасывает клубы пара, а на полу извивается потрескивающий, искрящийся силовой кабель. Еще один, оборванный, упал в неглубокий питательный бассейн, в котором покоится шарообразное туловище хетреки, одомашненного животного тиккихотто, очень похожего на доисторического ленивца, с глазами-усиками, как у самих тиккихотто (хотя по этому безголовому экземпляру и не скажешь). Бедный комок дергается и корчится в судорогах, паутина зеленоватого электричества танцует по его шкуре, которая из обычной белой с черными вкраплениями стала хрустящей и коричневой. Питательная ванна бурлит, кипит.
Другие сферические корпуса уцелели. Один, достигающий мне до плеча, возвышается совсем рядом, я даже могу видеть толстые извилины вен, пульсирующие под кожей (на которой были бы волосы, будь это настоящий хетреки). А еще одного, немного впереди, придавило потолочными плитами и проткнуло какой-то трубой, точно гарпуном, темно-красная кровь широким потоком стекает по его боку, окрашивая неглубокий бассейн и переливаясь на пол. Кровь – невероятно настоящая, невероятно живая – настолько контрастирует с трупной полуживой плотью жалкого существа, что меня почти тошнит.
Я брожу между рядами зомби-хетреков, осторожно обхожу извивающийся силовой кабель, ныряю под выпирающую секцию частично обрушившегося потолка. Что я делаю? Сейчас не время для экскурсии по зоопарку. Что, если огонь распространится у меня за спиной и я не смогу вернуться назад? Что, если потеряюсь, окажусь в ловушке, задохнусь или меня раздавит следующее обрушение? Но мне приходится продолжать. Ловлю себя на том, что прислушиваюсь к чему-то… однако, возможно, не столько ушами, сколько мысленно. Меня тянет в конец мясного коридора, к другой двери, в помещение побольше, где находятся увесистые тела земного скота, их тазовые кости выступают шестами, поддерживающими кожаные шатры шкур. Они похожи на коров, которые пасутся, опустив головы так низко, что их не видно. Существа не плавают в растворе, а опираются на свои короткие, широкие, похожие на плавники отростки. Но и здесь одни горят, другие истекают кровью, а умирающие так же спокойны, как и невредимые. Никто не пытается освободиться от ярма и узды своих систем жизнеобеспечения. Ни мычания, ни стонов. Самое большее, что я слышу иногда, – нечто вроде бульканья, когда рвутся питательные шланги. Один раз раздается тревожный хрип одного животного с глубокой раной в верхней части груди, возможно, там, где находятся (или должны находиться) легкие.
Вздрогнув, я отрываю взгляд от хрипящей туши. Ко мне бежит мужчина, зажимая рукой кровоточащую рану на щеке. Он пристально глядит мне в глаза и, не сбавляя шага, шипит:
– Убирайся отсюда!
Отчасти это похоже на взволнованное предупреждение, а отчасти на строгий приказ. Но мужчина не задерживается, чтобы посмотреть, как я отреагирую, а в мгновение ока исчезает в конце коридора.
