Кожа на грудной клетке клона была снята двумя широкими полотнищами, похожими на расстеленную воловью кожу, – лоскутами рассеченного лягушачьего брюха, пришпиленными к стене. Сквозь полупрозрачную оболочку просвечивали ребра и переплетения толстых голубоватых кишок.
Когда Сол впервые увидел это существо, то сказал:
– Дрю, чувак, ты, наверное, страшно ненавидишь себя, раз так унижаешь собственное тело. Это мазохизм. Ты создаешь себя, чтобы потом уничтожить. Это же что-то вроде самоубийства, да?
Дрю рассмеялся.
– Это искусство, вот и все. Просто я предпочитаю плоть в качестве материала. Люди всегда так поступали. Татуировки и клейма, шрамы и пирсинг. Плоть как холст, только творить на клоне не так больно.
– Ага, видишь, вот оно – безопасный способ наказать себя.
– Как скажешь.
– Ты же говорил мне, что у тебя не может быть детей, верно? Сперма не вырабатывается. Так это какая-то извращенная реакция? Они – твои дети, созданные из-за ненависти к телу, которое не способно создать что-то настоящее?
– Конечно, – ответил Дрю, – почему бы и нет?
– Это потому, что ты ненавидел своего отца, а он ненавидел тебя?
– Да, именно. – Затем Дрю покачал головой. – Ты слишком многое вычитываешь в моей ерунде. Это не я. Они не должны отражать мое эмоциональное или психологическое состояние. Все они – никто, пустышки, у них нет личностей. Мне просто нравится, как они выглядят благодаря мне. Это вопрос эстетики, вот и все.
Он вытер руку, улыбаясь своему отражению в жидкости резервуара. Кстати, об эстетике: эта копия точно должна пользоваться большим успехом. Она выглядела такой хорошенькой, и Дрю сомневался, что с ней станут обращаться как с пиньятой. «Будь моя воля, – подумал он, – я снял бы для нее комнату и держал рядом как домашнего питомца для одиноких ночей».
Дрю все еще чувствовал растущее возбуждение. Придется пойти и справиться с этим самостоятельно. Он расстался со своей последней девушкой три года назад. Та ценила его искусство даже меньше, чем Сол. С непониманием Дрю уже научился справляться.
А вот с отсутствием теплых отношений было сложнее.
Дожди прекратились, и на улицах стало сухо. Разумеется, труп все еще находился в сточной канаве, а его разложение было успешно запечатано и задавлено. Но отчаянно стараясь прикрепить существо к тротуару, Дрю потратил слишком много герметика, тот высох и стал бледно-желтым, словно слой грязного воска, нанесенный поверх его творения. Но было и кое-что похуже. Какой-то мальчишка, какой-то панк, краской из баллончика написал на теле остроумное замечание. Непристойность. Это было осквернением искусства. Сам Дрю не оставил здесь своего автографа, а какое-то никчемное насекомое размалевало существо, будто желая подписать его своим именем. Дрю в ярости огляделся по сторонам, словно ожидая увидеть хихикающего пацана, притаившегося в переулке. Но никого не заметил. Может, оттереть краску растворителем? Надо попытаться. Если не сработает, стоит перекрасить весь труп, чтобы скрыть следы вандализма. Или, возможно, придется вырезать этого клона и выбросить, но не оставлять его здесь в таком виде – эту одинокую красоту, это заляпанное грязью высказывание.
Одинокое высказывание. «Да, верно», – подумал Дрю. Он действительно искал в своих работах эмоционального выражения. Но считал, что это универсальная, а не личная палитра эмоций. Он творил широкими, архетипическими мазками цвета и смысла. Каждый клон самого себя был лишь очередной пустой оболочкой – тело изуродовано, разум сожжен, а дух энуклеирован.
Дрю вздохнул и отодвинулся от мониторов. У одной из стен его рабочей зоны располагался компьютерный центр, экраны светились, как аквариумы с экзотическими знаниями, а по полу и по стене тянулись пучки кабелей. Дрю отлично учился в колледже. По словам семьи, друзей и подруг, которые его никогда не критиковали, Дрю мог бы стать врачом. Но медицина для механиков. А он – художник. Одни и те же знания можно перевернуть на свой лад. Вывернуть наизнанку обычное ухо, чтобы получился цветок из плоти, уродливый или прекрасный. И это было бы чудом воображения человека, а не диковинной бессмысленной инженерии природы.
Дрю поднялся со стула, сделал еще один глоток кофе и подошел к ней.
Сначала слил фиолетовую жидкость в систему рециркуляции, где та очистится для следующего творения. Когда резервуар достаточно опустел, Дрю поднял платформу, на которой лежал клон. Ее лицо было безмятежным, руки покоились вдоль тела, а ноги казались бледными, как у трупа на столе в морге. Но вот Дрю вставил ей через рот трубку, будто отменяя бальзамирование. К груди клона были прикреплены диски, и Дрю постучал по клавиатуре на подносе рядом с резервуаром. По влажной, блестящей плоти женщины прошел разряд, ее спина резко выгнулась. Еще раз. И снова. Она походила на рыбу, которая захлебывается воздухом. На спящего, которому снится кошмар.
Но наконец из портативного устройства на подносе раздался звук, и Дрю улыбнулся. Это был стук ее сердца, начинающего самостоятельную жизнь.
