Трупы зверюг закапывать мы не стали - в переплетениях мощных корней леса невозможно было и хомячка похоронить, чего уж там говорить о братском скотомогильнике для пяти десятков окшеней. Сжигать не стали тем более. В лесу подобные похороны чреваты: похоронная команда с вероятностью почти стопроцентной рискует присоединиться к почившим, сожранная буйным лесным пожаром.
Поэтому Коваль не стал утруждать свой отряд уборкой намусоренного. Он задумчиво попинал ногой ближайшего дохляка и велел возвращаться в лагерь.
- Хай Вилга сама прибирает эту падаль, - постановил он. - А уж если не пожелает чести шестёркам своим, так лес и сам их небось переварит. Не такое переваривал.
В лагере, привалившись к дереву здоровым плечом, я перевёл дух. Напряжение медленно отступало. И уступало место эмоциональной усталости и физической боли. Я почувствовал разом все свои раны: глубокие рваные борозды на ногах, пропитавшие штаны липкой кровью; порванное плечо, горящее, словно обожжённое раскалённым железом; многочисленные укусы и царапины, с подсчётом которых даже не стоило заморачиваться... Я и не стал. Просто закрыл глаза, мысленно стараясь удержать рассыпающееся на части тело.
Лёха, проходя мимо, протянул мне фляжку с водой. Я жадно вылакал её, с наслаждением стряхнув на язык последние капли.
- Спасибо тебе, добрый самаритянин. Счастлив окшень, пронзённый твоей благословенной, милосердною рукой...
Страж завинтил крышку.
- Сейчас Вежица подойдёт, обработает тебе раны, - сказал он и отправился по своим делам.
Я наблюдал из-под полуопущенных век, как мора кипятила в котелке воду на вновь разожжённом костре. Потом сыпала в кипяток порошки и охлаждала его в бегущем через лагерь ручье. Старчески покряхтывая и поскрипывая суставами, опустилась возле меня на колени и стала резать и отдирать кое-где уже присохшие к ногам штаны. Потом велела стянуть оставшиеся лохмотья и принялась священнодействовать, нимало не стараясь делать это по возможности аккуратно. Она разделывала меня как свинью на бойне. Оставалось только, стиснув зубы, принимать с благодарностью инквизиторские пытки, надеясь, что манипуляции злобной моры всё-таки направлены на благо, а не наоборот. Промывание, зашивание, смазывание вонючими мазями и накладывание повязок длилось бесконечно. Шипя от боли в особо острые моменты, я периодически всё-таки начинал терять веру в благие намерения моего доктора, и от всей души - когда мысленно, а когда и вслух - проклинал вредную старуху, желая ей подобных же, незабываемых ощущений. Когда у меня перед глазами поплыли светящиеся круги и зазвенело в ушах, я разглядел сквозь эти помехи стоящего надо мной Коваля и решил, что он соткался, видимо, из предобморочного морока. Скрестив руки на груди, он наблюдал за манипуляциями моры и моим постепенным позеленением.
- Вот же ж старая хрычовка, - буркнул страж недовольно. - Тебе не по лесу бегать, а в гестапо партизан пытать. Уколи уже его. Не видишь, он сейчас крякнется. Нам его потом на себе тащить прикажешь?
Мора, поджав тонкие синюшные губы, достала из недр своей торбы одноразовый шприц в упаковке и коробку с ампулами, весьма странно смотревшимися у неё в руках. Сноровисто зарядив несколько раз шприц, она досадливо принялась втыкать его в моё истерзанное окшенями бедро. Потом развела в котелке какую-то бурду из пузырька, дала напиться.
Дурняк постепенно уходил, оставляя после себя липкую холодную испарину. Боль становилась всё глуше, забиваясь в глубокую нору анестезии. Я утёр рукавом лицо, проморгался. Дотянувшись до своего вещмешка, достал запасные штаны и толстовку, не без труда натянул их на спелёнутые конечности. Передохнув после этого значительного усилия, поковылял к костру. Здесь мне выдали порцию каши с тушёнкой и кружку чая с сахаром. Живительный вкус и аромат горячей еды согрели тело и умиротворили душу. После обеда я почувствовал себя совсем сносно. А поглядывающие на меня с опасением стражи перестали хмуриться, с облегчением отправившись собирать вещи и тушить костёр.
Зря они, кстати, переживали. Если бы я не смог идти - пополз бы на карачках. Никому, наверное, так не хотелось добраться домой, как мне. Добраться, отлежаться, отболеться... Как зверю забиться в угол.. А как человеку - пережевать и переварить пережитое.
Но добраться мне туда было не суждено.
Если бы я только знал, отправляясь три дня назад с отрядом стражей в Моран, что вижу Юрзовку - да что там Юрзовку! - весь свой привычный мир в последний раз...
Ну и что? Если бы знал - что тогда? Выпил бы с Семёнычем стремянную? Понастальгировал вечерок с телевизором? Постоял бы под выхлопной трубой соседской "Оки", с грустью обкумариваясь духом покидаемой мной цивилизации? Что бы я делал, если бы знал? Рыдал и заламывал руки? Какая, в сущности, разница?
И всё-таки, наверное, лучше бы я знал...
* * *
