Да еще пришлось назвать второго мальчика заурядным именем «Костя» – в честь деда, мужева отца. Первенца мать отказалась так называть, но второго сына пришлось. Надо было польстить самолюбию «старого дурака», чтоб не разобиделся и не перестал помогать молодым со щедрот своей пенсии. Костин дед был ветераном Великой Отечественной, попавшим в армию в возрасте пятнадцати лет. Его родную деревню сожгли фашисты, людей – кого перестреляли, кого угнали в концлагеря. Деду удалось бежать, и его подобрали в лесу наши разведчики. Хотели отправить в тыл, но дед категорически заявил, что в приюте он жить не будет, сбежит по дороге и вернется на фронт. Пришлось набавить пареньку возраста, благо документов у него не было, а выглядел он постарше своих лет, и оставить в полку.
Костина мать ненавидела свекра, хотя не жила с ним не только на одной территории, но даже в одном городе. Дед перебрался в восьмидесятых годах в Крым, по советам врачей, вместе с ним туда переехал дядя Иван – старший брат Костиного отца. В Москву дед наведывался редко, останавливался в своей подмосковной квартире, а не у невестки и сына. И все равно Костина мать его ненавидела. Причину Костя со временем понял: дед принадлежал к тому типу мужиков, который мать не переносила на дух.
Своего брата, Артура, Костя с ранних лет нежно любил и жалел. Артуру не повезло родиться первенцем у такой женщины, как их мать. Ведь что получилось-то? Женщине первый ребенок был в тягость, а тут еще появился второй. И что делать, чтобы не терпеть выкрутасы сразу двух малышей? Есть проверенный способ: застроить старшего. И мать застроила Артура, благо характер у нее был достаточно властный.
А вот младшего сына застроить не удалось. Порода оказалась другая, характер более сильный и упрямый. «Не надо было называть в честь старого дурака, – сказала как-то раз мать отцу. – Такое впечатление, что вместе с именем в него переселилась паршивая дедовская натура».
Паршивость натуры заключалась в упорном нежелании безоговорочно подчиняться и терпеть унижения. А унижать мать умела мастерски: и мужа, в том числе в присутствии детей, и самих детей.
Про то, как происходила порка, Костя и сейчас не мог вспоминать без глубокого отвращения. Мать всегда порола сама, как правило – в присутствии другого ребенка и без мужа: тот был слишком чувствителен для таких сцен. Дабы не травмировать нежную душу супруга, мать наказывала детей, когда того не было дома.
Порола непременно по голому заду, заставляя сыновей спускать штаны до колен и ложиться на кровать в ее спальне. Детей она не держала – сами должны лежать смирно и терпеливо выносить боль. Все происходило неторопливо, «с чувством, с толком, с расстановкой». Порке предшествовала предварительная беседа с гаденькими вопросами: «Ты понимаешь, за что тебя будут наказывать?», «Ты согласен, что заслужил наказание?»… Как будто что-то изменится оттого, согласен или нет! Потом ребенок раздевался, ложился, и начиналась неспешная, долгая и достаточно жестокая порка. В определенный момент ребенок не мог терпеть и начинал прыгать на кровати, пытаясь увернуться от ударов ремня. «Вернись на место, – говорила мать: неумолимым, властным и тошнотворно спокойным голосом. – Наказание еще не закончено…»
Как только Костя дорос до того возраста, когда ребенок оказывается способным дать отпор взрослому, а умом начинает понимать, что, в принципе, они не могут ничего ему сделать за отказ принять наказание, он перестал подчиняться приказам снять штаны и лечь на кровать. Произошло это не вдруг, но постепенно дошло до полного неповиновения. Мать перешла к угрозам сдать сына в интернат, потом к крикам, истерикам и наказаниям другого рода, например, запрету идти на прогулку или в любимую секцию. Все было тщетно: ребенок не сдавался. Тогда мать лишила непослушного сына своей любви, стала демонстративно оказывать предпочтение Артуру. Но и этот прием не сработал. Костя заявил, что никогда больше не снимает штаны и не подставит задницу под ремень.
Несмотря на все выходки матери, между братьями складывались крепкие дружеские отношения. Втихаря Костя подбивал Артура на бунт, но тот был, увы, не способен к бунту.
Но однажды и наказания Артура резко прекратились. Косте тогда было лет одиннадцать, Артуру – четырнадцать.
В Москву вернулся Костин дед, Константин Иванович. Вернулся, по его словам, чтобы помереть в родном Подмосковье. Надоели теплые края, потянуло в прохладные.
И вот, случилось так, что Константин Иванович оказался свидетелем сцены порки старшего внука. Точнее, это вышло совсем не случайно. Начав наведываться в дом младшего сына, дед нутром заподозрил неладное. Пристал к Косте с допросом и все выведал. Ничего не сказал невестке – выдержка у деда была железная – а дождался очередной порки и нагрянул, как снег на голову. «Чтоб застукать с поличным», – пояснил он Косте потом.
Разговор между дедом и матерью был жестким: Косте еще никогда не доводилось наблюдать таких сцен. Мать быстро смекнула, что к чему, и попыталась выставить деда из квартиры, пригрозив вызовом милиции.