А проблем было море. Лорени это знал. В глубине души он не хотел признавать того, что Цурбус ему стал нравиться. Очень сильно не хотел быть ему даже другом, ведь пиратов он всё равно ненавидел, хотя в последнее время о них даже и не думал, если не считать Чёрного моря. Быть пидором, а с Бахму это просто необратимо, это ниже мужского достоинства. Цурбус тогда над ним посмеялся, унизил, оскорбил, и ненависть Лорени была оправдана. Так почему же сейчас, вспоминая о том вечере, она не возрождается с новой силой, а наоборот перерождается в нечто иное? В странное и такое щемящее чувство?.. Лорени уже знал – чего таиться и отнекиваться? – он хотел повторить то, что произошло тогда.
За эти дни, за те утра, что они просыпались вместе в обнимку, Иренди лишний раз убедился в том, что Цурбус был нежен, ласков и требователен. Он вёл, он направлял, он словно бы защищал, подавляя своей отчуждённостью и красотой, своим одиночеством и умом, своей практичностью. В Цурбусе было много достоинств, много честности и решительности, силы и мощи. Лорени, стоя рядом с Бахму, оказывался маленьким, каким-то глупеньким и, самое главное, уродливым. В последнем Иренди был убеждён. Потому поверить в то, что Цурбус делает с ним все те вещи, а вчера вообще поцеловал, ради каких-то там возвышенных чувств было полнейшей глупостью. Бахму насмехался, как тогда, издевался и, в тот момент, когда оковы будут сняты, не посмотрит в сторону Лорени даже и на секунду.
Жёлтая стекляшка легла в мешочек. Почему-то мысль о том, что Иренди для Бахму больше не будет являться центром внимания подавляла больше, чем та, что Лорени медленно и необратимо становится пидором. Почувствовав, что совсем запутался в своих рассуждениях, он попытался отмести все посторонние мысли и сосредоточиться на жемчуге. Краем глаза он увидел, как Цурбус молча забрал перламутровую жемчужинку, положенную ранее Иренди, из кучки белого жемчуга и вложил её в кучку с перламутровыми. Вот блин, так ушёл в свои мысли, что уже не замечал куда что клал.
И всё же, некоторое время Иренди сосредоточенно перебирал жемчуг, но молчание давило и напрягало. Лорени хотелось от него бежать. Уж больно оно было раздражительным. Но Цурбус молчал, и Иренди не знал с чего начать разговор. В любое время, в любом месте и с любыми людьми он находил общие темы и нужные слова, но с Цурбусом общение так и не сложилось. Иногда, когда Лорени хотел что-то ему сказать, он открывал рот, смотрел на Бахму и тут же забывал всякие слова. Цурбус зачастую смотрел на него так, как если бы Лорени был дикой обезьянкой сидящей в вольере. Нет, обидно Иренди за это не было, просто сводило все старания на нет, приводило к румянцу и соответственно к молчанию.
Вот ещё одна странность, от которой Иренди приходил в чуть заметное удивление и от которой никак не мог избавиться. С другой стороны с Цурбусом молчать было здорово, он не заставлял говорить, не нёс всякую чушь, не пытался рассмешить глупой шуткой, в конце концов, не оскорблял…
Неожиданно в голове всплыли строки из песни, подхватив пальчиками редкого вида жемчуг – оранжевого цвета – он кинул его в пустую шкатулку и запел. Голос у Лорени был слегка хрипловатым, в тональность он не попадал, но «Морская лирика» так сильно нравилась, что не петь её было просто невозможно.
Волны стонут, ветер рвётся,
На закате сердце бьётся.
Кровь упала на ладони,
Вздох последний, выдох боли.
Мы уйдём с закатом в море,
Ты не жди, вернусь не скоро.
Ты не жди, быть может, завтра,
Я умру…
Неожиданно Цурбус схватил Иренди за плечо, грубо развернул к себе лицом, перехватил пальцами подбородок и, приподняв его, впился в губы Лорени своими губами. От неожиданности слова песни вылетели из головы, глаза широко открылись, а телом завладел жар, от которого в момент поцелуя просто невозможно было избавиться. Губы Цурбуса были жадными, грубыми, но такими горячими, что Лорени не только текст песни позабыл, а позабыл, что надо дышать. Голова закружилась, пальцы на ногах в сапогах поджались, в паху запульсировало. Язык Цурбуса скользнул по зубам, потом проник в глубину рта, соприкоснулся с языком Иренди. Пальцы отпустили подбородок, ладонь скользнула по щеке, коснулась уха, взлохматила рыжие волосы и, зарывшись в них, легла на затылок. Ладонь оставила кипящий след, и Лорени чувствовал всем естеством это прикосновение и тянулся уже телом к Цурбусу, робко касаясь его груди.
Бахму разорвал поцелуй, придержал Лорени, чтобы он не завалился на него, уткнувшись лицом в грудь. Цурбус сам не мог понять, что он сделал. Когда Лорени запел, это был всего лишь порыв, какое-то животное желание, оправданное лишь одним:
- Не пой больше её, – прошептал Цурбус, взяв Иренди за плечи и легонько встряхнув, тем самым обратил его взор на себя. – Это песня расставания. Для меня...
