Шум, грохот, скрип. Клеть остановилась. Маруся вышла оглушенная, ошеломленная, но радостная. Ей дали фонарик. Чтобы освободить одну руку, она вздумала приколоть букет сирени Караваеву к его запыленной рабочей куртке. Возясь с букетом, она звонко смеялась, и в шахте как-то странно звучал ее смех: словно ударяясь о камень потолка и стен, падал на землю.
Как и наверху, шахтеры побросали работу и смотрели на них. Здесь, у самого ствола, не было темно: здесь кипела работа, и было много фонарей. И на черных лицах Караваев опять увидел широкую, добрую улыбку. В восторге он наклонялся к Марусе и прошептал:
-- Вы, как фея...
Потом он поздоровался с шахтерами:
-- Здравствуйте, братцы! Как работа сегодня? Сыро?
-- Дюже! -- отозвался один.
Другой подошел совсем близко к нему, протянул палец к букету и, как-то удивленно-радостно улыбнувшись, произнес:
-- Вишь... цветет!
-- В деревне, чай, пахота зачалась! -- заметил третий.
Свершилось чудо. Шахтер заговорил.
"Как небесная фея, в белом платье и с цветами, пришла ты в царство дьявола", -- словно молитву шептал про себя Караваев.
Маруся уже овладела его душой, его мыслями. Она принесла ему счастье и радость, и вместе будут они носить радость людям.
Маруся продрогла. Караваев прижал ее к себе, и так пошли они, пробираясь вдоль черных щелей, спотыкаясь, скользя, но хохоча и дурачась, как школьники. В очень низкой галерее, где можно было пробраться только ползком, они уселись. Маруся устала. Она поставила фонарик на землю и склонила голову к нему на грудь так просто, как будто все уже было сказано. Фонарики тускло освещали подземелье. В том месте, где они сидели, не было работ, -- это был сокращенный проход к задней галерее. Рабочие с тачками и лошадьми шли туда другим путем.
Они были одни в черном, каменном ящике, словно в могиле. Впереди, лишь на несколько шагов, падал отблеск фонаря, а дальше крутым обрывом спускалась черная тьма. Казалось, не было выхода из могилы.
Но никогда еще шахта не знала такой шири, таких далей, какие внесла в одно из глухих ее ущелий молодая любовь! Они сидели, прижавшись друг к другу, и казалось им, что они в чертоге. Не было признании: любовь сама сказала о себе. Василий Ильич опять чувствовал себя молодым, бодрым, верующим. Грудь широко вдыхала аромат любви. Сердце взволнованно билось от предвкушения радостей, труда, жертвы. Так ясно представлялось, как он приступит к работе, такими ничтожными предстали препятствия, которые еще вчера казались непреодолимыми!
Когда они возвращались назад, Маруся уже не хохотала и не, резвилась. Доверчиво и нежно она прижималась к Караваеву и с тихой грустью спрашивала о шахтерах -- какие они, как живут, сколько работают. И Василий Ильич говорил с оживлением и горячностью об ужасах подземной работы и о том, как они вместе будут работать, чтобы осветить жизнь этих рабов человеческой жадности.
Когда они очутились наверху, и Караваев увидел Марусю при свете весеннего дня, он громко рассмеялся. Белое платье Маруси стало черным: черными были и ее лицо и ее волосы. А глаза блестели тихим, новым счастьем.
-- Не смейтесь надо мною, и вы не лучше меня, -- сказала она.
И вдруг ей пришла в голову дикая мысль:
-- Знаете... не надо умываться! Поедем так к нам... Там теперь к чаю пришли знакомые. Мы явимся черными. Правда, Василий? Туда мы пришли белые, с цветами... от весны! К нашим придем черные, принесем весть о шахте... Правда, Василий?
-- Ну их! На что они нам! -- возразил Василий Ильич.
Маруся посмотрела на него и рассмеялась. И еще светлей и радостней стало на душе Караваева от сознания, что она понимает его, что она разделяет его чувства и симпатии, что она такая же, как он, "чужая" среди своих.
Долго обмывалась и чистилась Маруся в комнате Караваева. А когда она вышла свежая, ясная, словно и не была в шахте, и стала прощаться с Караваевым, то шепотом спросила:
-- Любишь?
Караваев ответил восхищенным взглядом.
-- То-то! -- шепнула Маруся. -- Ты меня полюбил черненькой, значит -- беленькой подавно любить будешь!
И весело расхохоталась.
В жизни каждого человека между месяцами и годами, серыми и похожими, как лица солдат в строю, одиноко стоят дни. Это -- дни-оазисы, видные через долгую пустыню месяцев и лет; роковые дни, с чудовищной быстротой и ловкостью распутывающие узлы, которые связывались в течение лет; перерождающие и обновляющие; указывающие непредвиденные пути и открывающие неожиданные дали.
Таким днем в жизни Василия Ильича был первый день его любви.